«Глобус» — побратим, если вообще не
родной брат нашего ТЮЗа. В 1930 году,
то есть 75 лет назад, А. А. Брянцев благословил
рождение Театра юных зрителей в
Новосибирске, отрядив туда десант ленинградских
артистов, и сам участвовал в выпуске
первой премьеры — «Тимошкина
рудника».
Ленинградский след очевиден и в жизни
современного «Глобуса», прямого наследника
Западно-Сибирского ТЮЗа. Эта тропа
не зарастает. В последние годы в «Глобусе» ставили В. Ветрогонов, Г. Дитятковский,
С. Каргин, Клим, В. Туманов. В. Фильштинский
работал здесь наездами шесть
лет, это целая эпоха в становлении современной
труппы (гастроли «фильштинских»
спектаклей «Глобуса» на сцене МДТ у всех
в памяти). Семь галибинских опусов, поставленных
в его новосибирский период,
также существенно обогащают представление
об этом режиссере (на «Радугах» разных
лет были показаны спектакли по «Дон
Кихоту» и «Кроткой»).
В юбилейный год театр не отступил от
своей особенной привычки — ежегодно
на труппе выслушивать критиков, московских
и петербургских, об очередной обойме
своего репертуара. Критики не обходят
острых моментов, спектакли обсуждаются
в условиях родной сцены и получают
широкий резонанс (региональные и всероссийские
фестивали не обходят «Глобус»
стороной).
«Белая овца» выпущена в самом конце
прошлого сезона и потому вошла в программу
юбилейного минифеста. Спектакли
по Хармсу, пожалуй, складываются в отдельную
ветвь театрального репертуара.
Режиссура и актеры, кажется, уже вполне
осознанно оттачиваются на обэриутах, осваивая
такие грани мировосприятия и обретая
такие импульсы к игре, без которых
сегодня не обойтись в работе ни над классикой,
ни над самоновейшей драмой. Московский
режиссер Л. Невежина выступила
и автором инсценировки, придав «Белой
овце» подзаголовок «Абсолютно придуманная
история». Вот этой обэриутской
«абсолютности», на мой взгляд, спектаклю
как раз не хватает. Придумано много,
и есть замечательные вещи. Главный персонаж
спектакля — автор, на наших глазах
претворяющий жизнь в театр (жизнь
не остается в долгу и сама выкидывает коленца).
Этот персонаж двоится: И. Паньков
играет СтаруХармса, Д. Малютин — Даню
Ювачева… Такой ход предполагает внутренне
подвижную, импровизационную
стихию действия, в котором хармсовские
тексты возникали бы спонтанно и органично.
Между тем декорация с серией дверей
коммунальной квартиры «распечатывается» серией антре жильцов, являющихся из
этих дверей: спектакль клонится в сторону
эстрадной композиции вроде «Песен нашей
коммуналки». Театр явно этой цели не
ставил. Но назойливое проведение социального
мотива уплощает ткань спектакля.
Ужас, пережитый поколением Даниила
Хармса, разлит в его творчестве, проявлен
с большой силой и выразительностью. «Театр
закрывается. Нас всех тошнит», — звучит
в спектакле цитата из Хармса, но не
возникает экзистенциальный объем этой
«тошноты», унаследованной позднее тем
же Сартром. И все же масштаб бытия обэриута
мерцает в спектакле. Ассоциации с
большой культурой возникают не случайно.
Ведь и упомянутая строчка Хармса обязана
блоковскому: «Заплакали девочка и
мальчик, / И закрылся веселый балаганчик». У. Кирпиченко в роли девочки Саши
Мазер — настоящая удача постановки, богатой
актерскими работами. Здесь вполне
законна другая культурная аллюзия — это
новая Шарлотта из чеховского «Вишневого
сада». Актриса играет в остром, эксцентричном
рисунке — и ведет эту значительную
тему. Замечательной актрисе О. Цинк
в этом спектакле труднее: ее партия поделена
между сознательной абсурдистской
деперсонализацией в части эпизодов — и
пронзительной сценой ареста, как бы из
другого спектакля. При всей противоречивости
постановки актеры в ней не теряются:
спектакль и строится режиссером как
игра актеров по мотивам Хармса и «вокруг». Когда-нибудь, надо надеяться, театр
подберет ключи и к собственной драматургии
обэриутов, не довольствуясь своевольной
нарезкой из их текстов.
Самая свежая премьера (март 2005
года) — «Свадьба Кречинского» в постановке
М. Глуховской. На мой взгляд, режиссер,
не столь давняя ученица П. Фоменко,
довольно решительно атаковала
представление о самоигральности этой «хорошо
сделанной пьесы». В спектакле звучат
старинные русские романсы, но это не потому,
что персонажам как-то особенно поется.
Музыка выступает в роли ритмических отбивок,
нейтрализующих фабулу, остраняющих
ее стремительную раскрутку. У спектакля
свой ритм — давно заведенного ритуала
бездушно-расчетливой жизни. Ее олицетворяет
Кречинский: А. Симонян общается с Муромскими,
как с малыми детьми, в буквальном
смысле учит их жить. Он никак не азартный
игрок, скорее резонер. Регулярность
его прагматичного жизненного уклада знаменует
и неожиданно строгая линия, замыкающая
площадку сцены: невысокая стенка
с выдвижными ящичками, как в музее или
архиве. Сухо-игровая картотека жизни!
Муромским принадлежит возвышающаяся
в левой части сцены распряженная
карета, в виду которой они вольны рассуждать
о колокольчиках в сенях и чувствах
в груди: равно малозначительные материи
в контексте спектакля. Нелькин (Д. Малюгин)
— отчетливо неприятная ухмылка,
мелкий вредитель, пакостник на пути разумного
героя, справедливо остающийся
ни с чем. Романтическая линия в спектакле
выражена слабо. Муромские — уходящая
натура в прямом смысле слова, они стушеваны.
Л. Трошина, У. Кирпиченко и Е. Важенин
(петербуржцы помнят его дядю Ваню
в спектакле Фильштинского) — все трое
Муромских никак личностно не акцентированы.
Тяжба добра и зла, столь существенная
для Сухово-Кобылина и немаловажная
уже и в «Свадьбе Кречинского», не
существенна в спектакле.
И вот в этом любопытном раскладе возникает
вполне впечатляющий Расплюев.
С жутковатой внятностью он перечисляет,
сколько трепок получил за день. Здесь
тоже своего рода деловитость, но считать-то приходится чужие деньги и свои
злоключения. Не условного театрального
проныру-неудачника играет Ю. Соломеин,
а, в соответствии с общим строем режиссуры,
современный мотив маленького человека
вне морали и вне закона, без опоры
и надежд.
Несколько неожиданной выглядит
«польская» музыкальная педаль, относящаяся
к устало-ироничному, привычно-хваткому
Кречинскому: ничто в рисунке
А. Симоняна не предполагает экспрессивной
полонезности.
С. Каргин поставил в «Глобусе» два спектакля
— «Деревья умирают стоя» с великолепной
А. Гаршиной, с юбилея которой
начались торжества в театре (сам же спектакль
не был показан из-за болезни артиста),
и «Дети солнца». На обсуждении говорилось,
что добротная постановка както
обошлась без тех явно индивидуальных,
актуализированных подходов, что
характерны для обращений к Горькому в
по следнее время везде и всюду (взять ли
Марчелли и Праудина в Омске, Л. Эренбурга
в Петербурге). Мне этих «Детей» увидеть
не удалось: на большой сцене была показана
программная премьера «Глобуса» —
мюзикл «НЭП» по «Педагогической поэме»
А. С. Макаренко.
«НЭП» — это просто ударная кличка
мюзикла, никакого отношения к явлению
НЭПа в нашей истории спектакль не имеет.
Можно, конечно, изощриться и представить
себе, что речь идет о некой новой
энергии поколения, — но и это лишнее.
Махина спектакля, где задействованы
оркестр, хор, студия пластики и студия вокальная,
а трем десяткам артистов труппы
помогают студенты театрального института,
движется легко и артистично. А. Крикливый,
поставивший недавно в «Глобусе» спектакль по О. Мухиной «Ю», а еще
раньше в Красноярске Гришковца, очень
успешно, — здесь выступил в новой для
себя роли. Неутолимо мажорная партитура
мюзикла, его архаически простодушный
сценарий (автор музыки и либретто
Е. Сибиркина) диктовали свою игру. Начиная
с музыки, все в спектакле высветлено
до точки абсурда, до эстетики плафонов
сталинских станций метро и павильонов
ВДНХ. Прекраснодушные мечтания основателей
колонии для беспризорников проносятся
ироническим роем по сцене — но
тут же и материализуются, от выглаженной
светлой прозодежды колонистов до белоснежного
паровоза, парадно выдвигающегося
на сцену в финале, где колонистов
по-братски приветствует Максим Горький
в белом кителе, с усами и, кажется, с трубкой
(никого не напоминает?). Спектакль
неудержим в своей программной высветленности,
он словно подразумевает антитезу
в чернушной фазе современной молодежной
драматургии. «НЭП» приглашен
на нашу петербургскую «Радугу» и там тоже
должен занять свою нишу, стать полюсом
и точкой отсчета. На минифестовском обсуждении
Р. Кречетова предложила отнестись
к «НЭПу» как к сказке. Пожалуй! Распевать
в добром уме и здравии «Добрые
волшебники звезды зажигают», «Идти к заветной
цели дружно до конца» — эта мармеладная
транскрипция сюжета из
годов означает стопроцентный китч, который
хорошо воспринимать в аккорде с совершенно
иными театральными концепциями,
более исторически адекватными.
Титаническая попытка выковать новое поколение
людей — ведь это именно мощная
тема, требующая крепкой драматической
канвы, где свое место заняли бы классические
эпизоды вроде знаменитой пощечины
или доверия знатному вору казны.
Реальная пружина текста не использована,
и спектакль довольствуется чистосердечным
выплеском коллективной молодой
энергии в зал.
Контекст же зрителям «Глобуса» предлагается
богатейший. Даже по моим неплотным
зрительским впечатлениям от этого
театра виден целый спектр театральных
идей и художественных решений. Клим,
И. Лысов, А. Галибин, Д. Черняков — это линия
изысканной формы и, в лучших спектаклях,
философски емкие, притом пластически
завораживающие театральные
высказывания. Другая линия — психологически
тонкие, очень прочно проработанные,
артистически прожитые спектакли
В. Фильштинского. Это энергетическое
поле, заряженное контрастными полюсами, это почва, которая гарантирует
творческий рост «Глобуса», пережившего
в марте столь серьезный юбилей.
Комментарии (0)