ПАМЯТИ ЛЬВА МИЛИНДЕРА

Бывают знаковые люди. Думаю, что Лев был
именно таким человеком, знаковым — и для театра,
и в определенном смысле для города.

В нем все счастливо совпало: и врожденное благородство,
и внутренняя культура, которую невозможно
имитировать, и удивительная человеческая красота
— статный, стильный, он не мог не нравиться.

На мой взгляд, Лев был идеальным воплощением
акимовского артиста: острый ум, поразительное
ощущение жизни, потрясающая энергетика
и вместе с этим невероятное жизнеутверждающее
начало. Меня акимовский театр поразил сразу. Это
было словно бесконечное волшебство, путешествие
в Страну чудес. Я был очарован этим театром,
Акимовым, артистами, а в Леву я буквально влюбился
и потом часто видел, как и другие тоже, едва познакомившись,
мгновенно проникались к нему безудержной
симпатией. Я иной раз думаю, что Лев —
оттуда, из той акимовской сказочной страны. Когда
он играл вместе с Воропаевым «Тень» — это было абсолютное
торжество акимовского театра.

И в то же время он был одним из тех людей, которые
создавали неповторимый колорит этого города,
его музыку, его духовный потенциал. Для меня
все они — ленинградцы, люди, наделенные своеобразным
восприятием жизни. Сегодня их остается
все меньше и меньше. И оттого наш город становится
монотонным, одноцветным, однокрасочным.
Когда-то в замечательных песнях Колкера, Портнова,
Петрова ясно звучала особая ленинградская нота,
нежная и очень тонкая. Так вот Лева — был певцом
этой ноты. Не видеть Адмиралтейства, не пройти по
Невскому, не зайти в Летний сад — для него было бы
просто погибельно. Уехала его мама, уехала его сестра,
а он не мыслил себя без театра, без города. Он
был частью этого пейзажа, душой этого пространства,
точно так же, как был частью атмосферы нашего
театра, его домовым.

Рядом с ним обыденная жизнь становилась другой
— более интересной, более интенсивной, острой,
яркой. В нем бурлила энергия жизни, ее радость, отчетливое
видение какого-то внезапного, необычного
поворота в существующем порядке вещей. При всей
его тактичности в отношениях с людьми потребность
в остром слове была для него как потребность в воздухе.
Потому что он понимал, как это может быть
смешно и как быстро все нужно сказать, даже если
шутка выходила за рамки корректности. Потом он,
конечно, осознавал, что, наверное, в общем-то, можно
было и не говорить… И все же неукротимое желание
сказать остроту побеждало неизменно. Реагировали
по-разному, но так как практически всегда это было
безумно смешно, то ему — прощалось. Его внучка
в свое время уехала в Голландию и вышла там замуж
за турка, представляете? Совершенно неожиданно:
в Голландию, за турка! И вот когда она родила, Лева
пришел и сказал: «А у меня в Голландии есть затурканный еврей». Даже вместо «Здравствуйте!» у него
всегда наготове был новый анекдот. Он их замечательно
рассказывал.

Мы ведь почти сорок лет вместе писали капустники.
В те годы зритель, приходивший на капустники,
ждал намека, ассоциации. Так оно, конечно, все
и шло — с фигой в кармане. И чем изящней был намек,
тем благодарнее воспринимал его зал. Нашим
главным идеологом был Лева. Меня всегда поражала
невероятная парадоксальность его ума: умение
держать главную идею и вместе с тем придумать такой
нюанс, такой поворот, такую репризу, что все
диву давались. Ведь бывали поразительные находки.
Просто ошеломительные. Просматривая собранный
за годы материал, я думаю, как же это было тонко,
филигранно, как человечно. И Лева здесь был просто
неподражаем.

Уже перед самым концом, когда мы в последний
раз поехали в Молодежное писать капустник, ему
было так плохо, что я не раз предлагал: «Лева, ну
что ж ты мучаешься, давай уедем. Надо в больницу
лечь, надо капельницу какую-нибудь сделать…»
Нет! «Ничего, ничего. Ты мне только еду какую-нибудь
приноси из столовой. Ведь надо писать! Люди
же ждут!!» Вот такое обостренное чувство долга. Это
из тех лет. И это правда. Это так.

Одним из ведущих свойств Левиного характера
было замечательное любопытство, основная черта
всех талантливых людей. Ему всегда все было интересно,
начиная с малого, какой-нибудь технической
истории какого-нибудь аппарата. Кажется: что особенного?
Ну, включил — ну, выключил. Нет, ему надо
было залезть, узнать. И точно так же все происходило
в жизни, с людьми. Ему обязательно надо было доискаться
первопричины: а почему? Вот сегодня каждый
второй-третий пройдет мимо того, кому нехорошо.
А он всегда останавливался. Как это прекрасно!
Ведь это было не просто любопытство, а неравнодушие.
Лев никогда не был равнодушным человеком.
Сколько раз он помогал людям в совершенно необязательной
ситуации. Я иногда даже спрашивал:
«Лева, оно тебе надо?» «Но ведь ему же очень нужно!»
И остается масса благодарных людей, признательных
за бескорыстную помощь, которая от него всегда
исходила. Его очень любили в коллективе. Очень.
Я видел как люди по-настоящему, непритворно горевали
в день прощания. Вместе с ним из нашей жизни
ушло что-то очень большое и очень важное.

Поразительно: он не мог долго сердиться. Очень
быстро отходил. А вот раздраженным — бывал.
Особенно если видел, что разговор идет не по делу,
не по профессии. Но никогда не злился. Хотя, конечно,
бывало всякое, но целенаправленно злым я его не
помню. Он был дерзким, не боялся задать неудобный
вопрос, не думал в тот момент, как будет выглядеть.
Ему было важно выяснить истину. Потом природа
самосохранения, конечно, брала свое, и он… сохранялся.
Но этот первый порыв был замечателен, потому
что был искренним. Меня всегда восхищала эта,

я бы сказал, природная потребность быть услышанным.
В этом смысле он был просто замечательным.

Я могу сказать, что он был и замечательным партером
на сцене. Хотя для меня человеческого в нем
всегда было больше, чем актерского. Я знал, что он —
крепкий профессионал. Это, кстати, дорогого стоит,
потому что крепких профессионалов у нас не так уж
и много, дилетантов пруд пруди. А люди, которые
понимают профессию, к сожалению, наперечет.

К Леве судьба была не особенно милосердна. Так
уж случилось, что глубоко раскрывать его никто особо
и не стремился. Что бы открылось, если бы был поворот
судьбы, если бы был режиссер? Все это из области
гипотез. Я видел ту «Тень», и, действительно,
это была превосходная работа, этапная, определяющая
роль. Но, сыграв блестяще Тень, он потом долгое
время ничего не играл, пока не пришел Фоменко, почувствовавший
в нем особый колорит, эту особую актерскую
жилку. А потом опять был провал, началась
чехарда, менялись режиссеры, и до отдельной человеческой
судьбы было как-то не очень. Все это надо
было пережить… Хотя иногда бывало нестерпимо.

Он, конечно, сильно переживал. В последние
два года, когда совершенно не был занят в репертуаре,
даже собирался уйти из театра. Он говорил:
«Мне неловко приходить в театр получать зарплату». И тут надо сказать добрые слова в адрес Татьяны
Казаковой, которая ответила ему: «Вы знаете, нам
очень нужно, чтобы вы присутствовали здесь. Чтобы
вы здесь были». Надо было видеть его лицо: он нужен!
На самом деле, это правда. Такие люди должны
быть обязательно.

Надо сказать, что из Левы мог получиться великолепный
директор театра. У него был потрясающий организаторский
дар. Он чувствовал людей, чувствовал
время, в нем было столько неизрасходованной энергии,
которой могло хватить на многое. Мы часто сетуем
на то, как мало у нас в искусстве, в театре знающих,
толковых, талантливых менеджеров. Сегодня,
в рыночных условиях, это едва ли не больше чем половина
успеха. Несомненно, у Левы это могло получиться
блестяще. И даже какие-то мысли у него по
этому поводу были. Однако опять же — не случилось.

Когда уходят такие люди, мы, сами того не сознавая,
теряем не просто дорогого человека, мы утрачиваем
нечто во всей атмосфере нашей жизни: очень
важное, очень существенное, невосполнимое.

В этот последний вечер мы смотрели кадры нашей
хроники: вот Лев идет по театру, потом выходит на
Малую Садовую, а потом дверь закрывают и Лева говорит:
«Счастливо!». Как все смотрели! Как все любили
его… Любовь к человеку — непростая история.
Многие из нас думают: «Господи, как же мы так… недолюбили,
недосказали чего-то главного…» Уверен:
я сам еще не до конца осознал и масштаб потери, и что
лично я потерял с уходом Левы. Да и театр тоже.

Май 2005 г.