О «Трех сестрах» в Молодежном сложно было
судить по премьере: там все как-то грузно-затейливо
топорщилось. Теперь спектакль «настоялся»,
задышал.
И было чему настояться. Ирония, не щадящая
сестер и даже особенно к ним пристрастная, сильнейший
акцент этого спектакля. Кажется, ничья
реплика не обходится без пластического комментария
партнеров. Ирония и самоирония людей,
сознающих свое положение «меж двух стульев»:
не здесь и не в Москве, не в этом веке и не через
триста лет. Они сидят на чемоданах, но ехать некуда.
Эксцентричность здесь физически и психологически
неизбежна, объяснима и естественна.
Резкий рисунок роли Маши (Светлана Строгова),
невротические всплески Ольги (Екатерина
Унтилова), неуравновешенность Ирины (Анна
Геллер) и в веселье, и в унынии выражают их неприкаянность
прежде всего. Ирония, впрочем, не касается Наташи, дельной и прагматичной, непотопляемой
и в огне не горящей (Регина Щукина).
Наложение двух «фокусов», двух углов зрения,
драма внутренняя и внешняя — вот эффект спиваковских
«Трех сестер». Давно апробированный
сценой в отношении Чехова, этот ход прозвучал
весомо и по-новому. Суть именно в драматическом
«настое». Иван Благодер «благодерствует»
щедро, с избытком.
Действие пышно орнаментовано музыкой.
В доме среди рельсов, не ведущих никуда, если не дают чаю, то остается петь, плясать и философствовать.
Иронизм пронизывает действие, но не отменяет
драмы. Потерянность персонажей во времени
и пространстве сообщает всем драматическим отношениям
особую остроту. Тузенбах (Александр
Строев) и Соленый (Роман Нечаев) — поразительно
неразрывный дуэт, начиная с самой первой сцены — их пародийной дуэли на именинах в шутовских
рыцарских доспехах. Вершинин (Валерий
Кухарешин), Андрей (Леонид Осокин) и Кулыгин
(Петр Журавлев) здесь не подголоски «женского»
сюжета, а своего рода трое собратьев по несчастью,
и есть тонкая грань внутреннего достоинства
в беде, черта, которую они не переступают.
Чебутыкин (Сергей Барковский) — ключевая
фигура спектакля, как и у Чехова, и это актерская
работа значительного «удельного веса». Он и мизансценически
выделен, несколько отъединен от
всех персонажей. Его полюса — сакраментальное
опустошительное «все равно» и сердечная привязанность
к сестрам Прозоровым: отчетливо очерченные
разорванные пласты его сознания, его вариант
без-опорного, потерянного существования,
свойственного здесь всем. Кажется, никогда так
явственно не звучало отчаянное чебутыкинское
«все равно»: ведь эта чеховская реплика вложена в уста и Маши, и Андрея, и Соленого, и Кулыгина…
Колея жизни разбита, рельсы никуда не ведут.
В финале парабола виадука на втором плане сцены
разрывается на части, развернутые в зал. Фигура
сидящего Чебутыкина, вернувшегося с дуэли, оказывается
на краю одной из платформ, как над пропастью.
Исчерпывающая формула безмерной усталости
и отчаяния — итог спектакля.
Комментарии (0)