Здравствуйте, дорогая редакция.
Я хочу рассказать вам одну историю, извиняюсь,
что она не политическая. У нас, в поселке городского
типа, политической жизни не бывает. У нас и такая-то жизнь почти отсутствует. Людям скучно, и они
пьют и никуда не ездят — не на что.
Эта история о том, как в нашем безжизненном пространстве
чуть не умерла учительница по русскому
языку и литературе Татьяна Викторовна Черемных.
Она ко мне взаимно всегда хорошо относилась, хотя
училась я по ее предмету тоже плохо. Она меня даже
звала Маугли, что я как лесной мальчик, которого
воспитали волки. И она меня не отговаривала, когда
я после восьмого класса ушла на почту.
Я немножко должна описать нашу дружбу с Татьяной Викторовной. Я люблю ее за начитанность и человечность
и за помощь в трудную минуту. Когда много
спустя у меня была личная драма (аборт), и я пришла к Татьяне Викторовне реветь, и все спрашивала:
«что мне делать? что мне делать?», то Татьяна
Викторовна дала мне немножко пореветь, а потом
вдруг закричала на меня.
Татьяна Викторовна кричит очень редко и шепотом.
То есть, когда она орет, то, наоборот, она переходит
на громкий шепот. Когда она один раз увидела,
что мальчишки спрятали бутылки из-под портвейна
в старинный рояль у нас в школе, то она кричала
шепотом: «Как только рука поднялась? Что за холуйство?» И они стояли друг против друга, как жители
с разных планет: Татьяна Викторовна держала ладошку,
как подаяние просят, трясла ей и допытывалась
у пацанов, как у них, у холуев, рука только
поднялась. (Она «холуями» ругается, это у нее самое
страшное слово.) А они смотрели на нее и не понимали,
чего такого?
Но я не дорассказала. Я, значит, реву и повторяю,
«что мне делать». А она как крикнет шепотом: «Жить
дальше!» Я даже захлебнулась и реветь остановилась.
И она меня стала поить чаем. Не скажу, что я сразу
стала веселая, но Татьяна Викторовна поставила
передо мной серьезную задачу, и у меня как бы
появилось дело — «жить дальше». Татьяна Викторовна овдовела давно. Детей у них своих не было, и она
была хорошая учительница. От ее равного отношения
я не боялась с ней спорить, и у нас даже были целые
дискуссии.
Например, мы спорили о том, что меняются принципы или нет. Татьяна Викторовна считала, что есть
принципы, которым изменять нельзя; может, только
перед лицом смерти, и то не всегда. Она говорила,
что дожила до времени, когда должна не учебную
программу выполнять, а долбить только, что врать
стыдно, чужого брать нельзя, слово надо держать
и т. д. А я ей говорила из окружающей жизни, что все
это, конечно, красиво, но зажиточно и весело живут
те, кто это нарушает, и значит, жизнь изменилась
и требует другого, и смотреть на это надо не по-книжному, а по-честному. Татьяна Викторовна говорила
что-то про звездное небо и нравственный закон,
видимо, намекала на Бога, но споры наши тогда
ничем не кончились.
Дальше началась эта история, которой я хочу поделиться
с вами, дорогая редакция, но я должна немножко
описать свою работу на почте. Почта у нас
маленькая, но работа живая. Мне стало лучше, чем
в школе, даже запах разогретого сургуча мне очень
нравится. Я делаю различную работу, как-то: в окошке
сижу, посылки принимаю, квитанции выписываю,
а то периодические издания по адресам сортирую,
а когда и «до востребования» выдам, но я и по участку ходила. Трое людей в поселке выписывают помногу периодических изданий. Среди них и Татьяна
Викторовна, которой я сама почту ношу. Она вдова,
и я помогаю ей по хозяйству, потому что она очень
полная и сердечница. Я вам путанно пишу, но сейчас
вы поймете всю картину и расположение людей.
И вот начали приходить письма «до востребования» на имя, например, Юденича Игоря Казимировича. Фамилия — вымышленная, но похожая, чтобы
вы поняли, что все его имя было приметное и необычное.
И вот одно письмо, другое, третье, а он за ними не идет. Населенный пункт у нас, я говорила,
маленький, и где он живет, узнать было просто,
тем более, он недавно приехал, а у нас все на виду.
Я пошла когда к нему с журналами, то сказала:
«Игорь Казимирович, вам там письма до востребования
приходят — принести?» Он спросил:
«Откуда?» Я сказала: «Там обратного адреса нет, но штемпель стоит „Омск“». Он сказал: «У меня
в Омске больше никого нет». Я говорю:
«Они же через месяц „под нож“ пойдут». Он сказал: «Пусть пойдут.
Возьмите их себе,
милая девушка», — и дверь закрыл.
Я, конечно, сначала
и не думала их брать,
но, во-первых, он мне как
бы разрешил, а во-вторых,
честно сказать, мне стало
интересно, потому что пришло уже третье письмо.
Дорогая редакция, не осуждайте меня, потому что
я потом за это получила урок.
Я взяла с собой домой письмо, у которого кончился
срок востребования, и сразу поняла, что эта женщина
этого Казимировича очень любит и переживает,
что он уехал. Она там даже вроде стихи написала.
Я немножко выпишу.
Я говорю тебе «зима»,
Я говорю тебе «люблю»,
И мой подтекст
В точности соответствует моему тексту.
…я говорю тебе «здравствуй»,
что означает «живи и будь здоров»,
И протягиваю тебе правую руку,
чтобы ты понял, что я безоружна.
Нескладно, конечно; она не умеет стихи сочинять,
но видно же, что любит. Мне вот видно. И она от него
ничего не требует, что неправильно, я это знаю на базе своего опыта. Я почему привожу отрывки из чужих
писем — эта женщина этого не узнает.
Или вот в дальнейшем она пишет, что она, мол,
не умеет без него жить и ей надо только одного: чтобы
он ее простил и упереться лбом в его ключицу.
Такая вот у нее мечта небогатая. Потом она писала,
что «на всякий случай даю прощальный концерт».
Ну и дальше описание про любовь, что я приводить
не буду.
И как-то я стала за нее бояться и после чтения
второго письма решила рассказать о ней Татьяне
Викторовне. Мол, может, поддержать ее как-нибудь,
а то еще сделает с собой что-нибудь? По телефону хотя
бы поддержать. Она там, в письме, номер написала.
Татьяна Викторовна орала на меня шепотом несколько
минут, хотя я ей в подробностях все объяснила:
и что обратного адреса нет, и что этот Юденич мне
разрешил. Она на меня так шептала и трясла передо
мной ладошкой, что чужие письма читать —
это холуйство, и «низость», и «Как
ты объяснишь человеку, спасатель
ты дубинноголовый, что ты хамски
читаешь его письма?». И называла уже не Маугли, а питекантропом. Я даже обиделась от стольких ругательств
и долго к ней не заходила. Я продолжала читать эти
письма еще три раза. Там начали мелькать планы об
отъезде. Она собралась в Америку и целые листы писала по-английски. Она писала, что ей нечего брать
с собой из этой страны, кроме знания английского.
И в последнем письме я поняла одно предложение
по-русски, и слово love, и слово The end.
Потом письма перестали приходить. Я подождала
еще немножко и пошла к Татьяне Викторовне. Она мне
обрадовалась и поила чаем, но про письма все-таки
строго спросила, она человек прямой. И я неохотно
так говорю: «Нет больше писем. В Америку она уже,
наверно, уехала, эта женщина». Татьяна Викторовна переспросила: «В
Америку?» А я ответила: «Она написала, что страна хорошая и что если
будет ее кто-то спрашивать, то велела говорить, что она, дескать, в Америку уехала». Татьяна Викторовна помолчала, потом вдруг сказала: «Господи милостивый!» —
и пошла к стеллажу с книгами. Достала какую-то книжку, полистала и мне
показывает. И я читаю: «Место хорошее; коли тебя станут спрашивать, так и отвечай,
что поехал, дескать, в Америку». Татьяна Викторовна спрашивает: «Так в письме написано?» А дальше
в книжке я вдруг вижу: «И приставил револьвер
к своему правому виску». У меня что-то внутри как
ухнуло вниз, я подняла глаза на Татьяну Викторовну
и говорю: «Так». И мы надели тапочки и побежали.
Мы бежали, сначала не понимая, куда и зачем.
Потом я догадалась, что бегу к этому Игорю Казимировичу. Оглянулась на Татьяну Викторовну, а она отстала сильно и бежит, вся трясется, — она же полная
очень. Щеки трясутся, и груди бюста, и тут же сразу живот. И красная вся. А тапочки у нее, наоборот,
маленькие, и она ими перебирает и думает, что быстро бежит. Я опомнилась, посадила ее на лавку, велела ждать и одна к нему побежала.
Он открыл. Я подумала: «А, наплевать»! И говорю: «Она вас очень любит, эта женщина из Омска!» Он говорит: «И как мне теперь встать?» Я закричала: «А если она застрелится?» Он говорит: "Из чего,
из косметички?» Я гляжу, а он вроде с похмелья,
и лицо у него неприятное; он понял, что я письма
читала, и ненавидит меня сейчас люто, и я побежала по лестнице вниз.
Татьяна Викторовна меня ждала смирно на лавке.
И я велела ей тихонько идти домой, а я только возьму у себя дома письмо с телефоном и приду. Меня
дома наругали, что я домой только ночевать — все
бы только у учительницы сидела. В общем, я отбрехалась, но время потеряла.
Прибежала к Татьяне Викторовне, она еще и не отдышалась, и мы стали звонить мне на почту, чтобы
узнать у девчонок омский код. И все это вместо того,
чтобы дать Татьяне Викторовне какие-нибудь капли.
И вот мы набрали омский номер.
Теперь вы сами подумайте, дорогая редакция, что
вы будете говорить человеку, который вас в глаза не видел, у которого вы прочитали личную переписку и боитесь, что он задумал нехорошее, но точно
еще не знаете. Причем вы не знаете имени, потому
что она подписывалась «килькой». В первых письмах «килька», а потом — «анчоус». И как к ней обращаться? Подумайте, подумайте, я серьезно говорю. «Здравствуйте, килька, даже не думайте застрелиться!» — так что ли?
Татьяна Викторовна не разрешила мне говорить, чтобы я не наломала дров.
Я слышала только половину разговора, то, что Татьяна Викторовна говорила, пока я трубку не перехватила.
Сначала она долго просила прощения — всю
жизнь меня это в ней удивляет: извиняться, когда ни ухом, ни рылом… Потом через пень-колоду объяснила, что ей нужна знакомая Игоря Казимировича,
которая в Америку уезжает. Потом они долго кружились на месте, кто такая Татьяна Викторовна. «Нет,
не из визового отдела, нет, не из компетентных органов…» Потом Татьяна Викторовна, тоже с кучей извинений, выговорила, что в курсе содержания «одного письма», и что случайно ли текстовое совпадение, и оно ее встревожило и т. д. Потом у Татьяны
Викторовны изменилось лицо, и она стала бормотать:
«Я вас понимаю… я вас понимаю…» И я схватила
трубку. Эта килька кричала на Татьяну Викторовну,
что пропадите вы тут все пропадом, если каждой б…
и поменьше надо читать и Достоевского, и особенно
чужих писем — все равно не в коня корм, и будьте
вы прокляты, хамы. Я сказала: «Не ори, дура! Живи
дальше» — и трубку положила, потому что Татьяна
Викторовна тихо сказала: «Сбегай, Маугли, пожалуйста, за Катей». Катя — это медсестра через дом.
Катька сделала укол, и мы вызвали скорую. Татьяна
Викторовна стеснялась, что ее несут на носилках,
и извинялась за свою «грандиозную фигуру». Теперь
она в больнице — это был инфаркт. Положение тяжелое, но стабильное.
Татьяна Викторовна говорит всегда: «Не надо заламывать рук, надо делать верные выводы». Вывод
просится какой? Если в жизни одни изменяют, а потом уезжают с Родины, а другие не прощают, и не верят любви, и даже не позволяют такого пустяка, как
упереться лбом в ключицу, а еще совсем другие читают чужие письма (я своей вины не снимаю), и все
орут друг на друга и проклинают с сердцем, и в такой жизни не выживают такие татьяны викторовны,
от которых всем только польза…
Вывод просится, что надо жить дальше, дорогая
редакция.
Ошибки исправляла Нина Звягина
Комментарии (0)