А. Островский. «Волки и овцы». Театр
«Комедианты».
Режиссер Михаил Левшин

Первая редакция этого спектакля появилась
на свет в 1994-м году, в разгар рыночных
преобразований, приватизационных
баталий, акционирования и безработицы.
Текст классической комедии воспринимался
как ультрасовременный; несмотря
на то, что в программке и тогда уже было
указано: «волки и овцы — это вовсе не то же
самое, что обидчики и обиженные, а скорее
метафора, определяющая успех и поражение
в жизненной борьбе» (А. Журавлева),
зрители и даже рецензенты в первую очередь
обращали внимание на то, как злободневно
звучат со сцены слова, написанные
в XIX веке. («Я думаю, вам случалось читать
в газетах, что в последнее время много
стало открываться растрат, фальшивых
векселей и других бумаг, подлогов и вообще
всякого рода хищничества», — неудивительно,
что подобные реплики вызывали
бурное оживление в зале!) Но достоинства
спектакля, тем не менее, не ограничивались
точным и своевременным выбором
пьесы. Писали о великолепном актерском
ансамбле, о тщательности в разработке характеров,
о косвенном влиянии одноименного
спектакля П. Фоменко… Противопоставление
правых и виноватых снималось.
М. Левшин пытался рассматривать пьесу не только (и не столько) как социальную сатиру;
его интересовало другое: как в одном
человеке могут ужиться и «волк» и «овца»?
Каково их соотношение? Что за метаморфозы
происходят с «волками и волчицами»,
в результате которых они становятся «бедными
овечками», — и наоборот?

Небольшая вытянутая сцена «Комедиантов» превращалась в чистенькую, подчеркнуто
«театральную» площадку для
игры (сценография М. Китаева). Белый занавес
в сборку слегка прикрывал комнатку,
напоминающую дачную веранду — плетеная
мебель, кажущаяся игрушечной, яркие
одежды «дачников» — и здесь же волчья
шкура, небрежно брошенная на пол… Помещики,
прапорщики, вдовушки и тетушки,
среди которых не найдешь ни одного чистопородного
«волка», — как один, милые,
безобидные люди, которые просто заигрались
и хитрят не корысти ради, а лишь для
того, чтобы перехитрить.

Сейчас, десятилетие спустя, «Волки и овцы» возобновлены — и все смыслы, связанные
с прямолинейной актуальностью,
окончательно отошли на второй план.
Молодые актеры, на которых, собственно,
и ставился «второй вариант» (выпуск
В. Петрова) играют то, что и предполагалось
еще в первой версии: отнюдь не едкий
памфлет, а светлую и смешную комедию.
С особенным вниманием к ведению
диалога, культуре жеста, взаимодействию
с партнером. Такая режиссура — осторожная,
чуткая к авторскому слову, наивная,
в чем-то архаичная — позволяет каждому
исполнителю превратить свою роль в маленький
бенефис. Любой персонаж достоин
того, чтобы о нем рассказали подробно — пусть с оттенком иронии, но нисколько
не карикатурно. Мурзавецкую, «девицу
лет 65-ти, помещицу большого, но расстроенного
имения», играет юная С. Суханова;
любо-дорого смотреть, как она бережно
рисует портрет своей героини: властной,
сильной, умной женщины с деревянной
спиной и уверенной походкой. Грим
не понадобился, да и седой парик был не обязателен — Сухановой интересен не возраст, а перемены душевных состояний.
Недобрый взгляд исподлобья, поджатые
губы, стук корявой палки. Но все меняется
с появлением непутевого племянника
(А. Плаксин), и на лице Мурзавецкой —
умиление и подлинная материнская нежность.
Вечно пьяненький Аполлоша
с честным личиком и развязными манерами — ее единственная родная душа, ведь
не для себя же, в конце концов, ей деньги
копить… И совсем другое дело — дуэт
с Чугуновым (С. Русскин), здесь общение на равных, понимающие взгляды, пластические
рифмы, принципиально иной темпоритм.
Русскин — актер опытный, мастеровитый,
но «переиграть» себя Суханова ему
не дает. «Да разве у меня совесть подымется
против благодетельницы… — У тебя совести
нет!» В условиях, предложенных режиссером,
в простом и уютном сценическом
мирке, украшенном цветочками и скамеечками,
их словесные перепалки и нарочито
театральные реакции сами по себе
становятся увлекательной игрой, наблюдать
за которой — не меньшее удовольствие, чем слышать со сцены богатый, сочный
язык Островского.

Дуэты в этом спектакле — основная
единица измерения. Актеры оказались
в состоянии оценить и использовать возможности,
предлагаемые материалом, —
лукавство, вкус крупного комизма, сценический
юмор, характерность, человечность
мотивировок. Купавина и Глафира,
Глафира и Лыняев, Купавина и Беркутов,
Беркутов и Мурзавецкая — все эти сшибки
и сцепки выстроены именно как совокупность
дуэтов, игра «в четыре руки», что
не отменяет бенефисной манеры актерского
существования. К примеру, метаморфоза,
происходящая на протяжении спектакля
с Глафирой (Е. Культина), сыграна молодой
артисткой точно и уверенно. Вот она
тоненькая монашка с огромными глазами,
полными древнерусской тоски, нестеровская
красавица, Христова невеста — бац! — 
и вдруг золотистые локоны, кокетливая усмешка
барышни, знающей толк в удовольствиях,
сигарета, спрятанная в молитвеннике,
залпом выпитый бокал вина, вызывающее
розовое платье с оборочками…
Сцена обольщения недалекого, добродушно
похрюкивающего помещика Лыняева
(Е. Рубан) — ее коронный номер, тут-то
уж она развернется во всю свою мощь! То
нежные, то настойчивые интонации, изящная,
но цепкая ручка, обнимающая жертву,
длинный монолог, завораживающий
беднягу, как дивная музыка… Диалог вынесен
на авансцену и разыгрывается буквально
в полуметре от сидящих в первом
ряду. Здесь фальшивить опасно — слишком
крупный план. Так же убедительна
и О. Филимонова, ее Купавина — томная,
уставшая от собственной правильности
и порядочности красотка; и С. Бледных —
Беркутов, за хищным лоском и показным
цинизмом прячущий свою мальчишескую
влюбленность… Единственной неудачей,
на мой взгляд, стал гротескный образ Анфусы
(Е. Белова), придурковатой тетушки
в жутком чепце. То, что было бы уместно
в грубом фарсе, в изящной комедии смотрится
нелепостью, инородной «рассмешивающей» деталью.

В этом спектакле нет ни сценических метафор
(не будем всерьез говорить в этой
связи о волчьей шкуре на полу), ни постановочных
эффектов, ни особенно интересной
сценографии. Он, повторюсь, архаичен по формальным критериям. Однако в нем есть
нечто другое: очарование «домашнего театра», добротные актерские работы, внятная
музыкальная партитура (от церковного пения
до разухабистых балалаечных переборов),
добрый юмор и неагрессивная нехитрая
мораль.

Облекать ее в слова, думаю, необязательно.