Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

ФЕСТИВАЛИ

ПТИЦА ПО ИМЕНИ ЖАР

Омский ТЮЗ позвал гостей на день рождения: семьдесят лет. Собралась родня, в основном сибирские театры для детей и молодежи, плюс Екатеринбург и Москва. Играли юбилей при полном зале с 27 сентября по 5 октября. Получился фестиваль, назвали «Жар-птицей».

Ни экспертного совета, ни конкурса с номинациями. При этом каждый день открытое обсуждение спектаклей с участием театров, критиков и когорты совсем юных театралов в оранжевых фестивальных футболках (инкубатор ТЮЗа, школа театрального журналиста — в ведении завлита Л. Орлянской).

Интересная вещь: поскольку фестиваль изначально не содержал в себе конкурсной интриги, на первом плане оказалась единая в своем разнообразии проблематика: как и с чем выходит театр к своей аудитории, каковы сейчас ключи к детству, отрочеству, юности — толстовская эта триада стала девизом фестиваля.

Он начался с «Мещанина во дворянстве», премьеры хозяев. Вполне праздничное зрелище, к счастью, комедийным драйвом не исчерпывалось. Более того. В спектакле В. Ветрогонова заявлена тема мнимостей, тотальной мистификации, сопровождающей «улет» Журдена «во дворянство». Подлинна реальная тяга бюргера к иной судьбе. Он рвется из каждодневной тщеты в мир благородных чувств, звуков и образов. В режиссерской версии это мир театрализованный, тотально игровой. Журден (В. Ростов) неглуп, он, пожалуй, сознательно «обманываться рад», платить всем этим птицам певчим и фехтующим.

Театральная игра многослойна и по существу драматична. Идиллические отношения «кошелька» и «культуры» длятся недолго. В российской традиции Журдена, как правило, «очеловечивают» — и пьеса не может в этом случае не топорщиться. Но здесь нет игры в одни ворота, благодаря остроумно закрученной игре театра в театр. Здравые домочадцы Журдена, конкурирующие «учителя», хитрющие маркизы — омские актеры на открытии фестиваля азартно окунули зрителя в стихию театральной самоиронии. На белом фоне эффектно схлестывались яркие гирлянды персонажей, борясь за Журдена. «Сверчок» не захотел «знать свой шесток», потянулся к иной, праздничной жизни — и узнал мир зыбкий и неверный, и был все-таки счастлив.

На другой день игрался «Месяц в деревне» А. Кузина («Глобус»). Камерному спектаклю пришлось разверстаться на немаленькой сцене Омского ТЮЗа, перед обширной подростковой аудиторией. Четкий, с острыми акцентами рисунок режиссера, поддержанный сценографом К. Пискуновым (интерьерные сцены утопают в пленерном песке), был бы уместен в родном масштабе — и парадоксально огрубел в невольном увеличении; ирония исчезла напрочь. Монолог взрослеющей на глазах Верочки все же заставил публику сосредоточиться. Зал явно нуждается в драматической пище, в едином переживании проблемы, острой для каждого, — драматической встречи с жизнью. Вообще же окружающий нас мир основательно взболтан, и дело ТЮЗа не столько устраивать резервации «детского» спектакля, не столько охранять «детей» от «взрослых», сколько предлагать оптимальные варианты зрительского соучастия.

На фестивале были спектакли, где принципиально «смешивались карты»: в границах сказки, по всем параметрам детской, возникали взрослые темы. На самом деле тут живая реакция театра на современные реалии социального и культурного пространства. Тут нет ничего общего со смазанной, неосмысленной адресностью театрального послания.

Вот, например, театр «Желтое окошко» из Мариинска показал спектакль-игру «О рыцарях и принцессах». Речь — не много не мало — о вечной тяжбе полов. Дуэт П. и Е. Зубаревых апеллирует к болельщикам в зале, мальчикам и девочкам. По видимости это некое «перетягивание каната», забавный интерактивный конкурс с баллами, как в шоу по телевизору. Но первоначальный азарт скоро исчерпывается, кажется уже вполне дурацким, обеим сторонам нужен уже не приоритет, а отклик друг в друге. И вообще, оказывается, спектакль о том, как рождается полная музыкальная гамма, залог музыки!

ТЮЗ еще и место, где становятся театралами. Индейская легенда о Мышонке, поставленная Л. Леляновой в Томском ТЮЗе, называется «Легенда о священной горе» (пьеса, а также изобразительное, пластическое и музыкальное решения принадлежат И. Иванову). Зрителю дают возможность вместе с героем пройти путь до священной горы, воспарить и объять весь мир. Воображение не может не откликнуться: вигвамы тут не вампука, перья вообще подлинные, из Америки, и вся история играется со вкусом к мифологическому строю легенды. Адаптация мифологических мотивов неизбежна, но достигнуто нечто важное. Зритель ощущает волнение, когда ценой лишений и благодаря неуемной воле к освоению большого мира маленький герой становится Орлом. Сила в Добре — и как хорошо, что томский спектакль не сентиментализирует суровую индейскую легенду, не делает свою аудиторию инфантильнее, чем она есть.

Классические детские сюжеты, как правило, глубоки и могут быть интересны всем. А вот попытка, к примеру, обойтись без волшебства в сказке может обесценить вещь для любой аудитории. Питер Пэн Красноярского ТЮЗа совсем не волшебный мальчик. «Сказка о самой первой любви» — подзаголовок спектакля (режиссер и автор инсценировки О. Пронин). И играется «лав стори». Не детство в лице Питера Пэна оставляет девочку, она просто выходит замуж за другого. Другими словами, из нарицательного персонажа Питер Пэн превратился в героя житейского треугольника.

То же смещение сказочного жанра — в спектакле Московского государственного академического детского музыкального театра им. Н. Сац. «Дюймовочка, или Чудесный полет» — матримониальная история, в которой один жених сменяет другого; история со счастливым финалом именно в этом конкретном смысле: не два эфирных существа улетают с грешной земли в край вечного лета — свадьба с принцем воплощает сон Дюймовочки, как, подразумевается, мечту любой девчонки в зале… При этом театр, впервые приехавший в Сибирь, поразил воображение не только размахом зрелища (для «Дюймовочки» избыточно великанским), но и действительным профессионализмом (режиссер В. Меркулов, музыкальный руководитель и дирижер А. Яковлев). Музыка Е. Подгайца звучала в Омске в записи, но соло и ансамбли были хороши и сценически выразительны. От Жаб было не оторвать глаз, Землеройки были обаятельны, и погоня за сбежавшими с их помощью Дюймовочкой и Ласточкой была просто отлично выстроенным эпизодом.

Челябинской «Очень простой истории» М. Ладо в постановке О. Хапова — три года. Спектакль цветет яркими характерными ролями. Хозяин, который чаще всего бывает злобным собственником, свиноубийцей, — здесь в исполнении Б. Черева глубоко чувствующий ревнивец и завистник, почти Сальери, отдающий себе отчет в жизненном крахе. Более всего впечатляет Петух (С. Михеев). Из него прут пестрые непереваренные обрывки слоганов и хитов, он пребывает в перманентном возбуждении, как приемник, бессрочно включенный в сеть. С. Михеев играет с великолепным юмором, не скрывающим тоскливую растерянность злополучного юного существа… Запоминаются афористичные мизансцены: молодые герои свили гнездо на чердаке, как аисты (художник Ю. Безштанко), — но не забыть и кикс программки к спектаклю, где к ручонке младенца у Мадонны Литта пририсован мобильник. Это достойно кисти Петуха!

Программка барнаульского «Ревизора» — письмо Тряпичкину, в Почтамтскую улицу. А. Черпин создал спектакль со всеми следами недавнего ученичества у Г. Тростянецкого и явной режиссерской одаренности. Актерам стоит высоко оценить постановщика: каждый виден, подан рельефно! Зачин действия, где Городничий (В. Лагутин) таким привычным манером обращается с трибуны к окружению (и просто-таки к аудитории ТЮЗа) при всей лихости мизансцены вполне убедителен. Сменив ожидаемую интерьерную мизансцену на провинциальный бесприютный экстерьер, режиссер заставил зрителя встрепенуться, повел за собой. И уж, конечно, очень легко было представить тут В. Золотухина (он, худрук театра, и играл Городничего в премьерных показах).

Вообще же постановочная команда в основном петербургская. А. Мохов и М. Лукка (сценография и костюмы) помогают режиссеру творить мир стильно игровой и узнаваемо родной, от дощатой фактуры родных заборов, сортиров (привет И. Терентьеву), они же трибуны и колонны, — до цветных арлекинских заплаток-вставок в костюмах. Чего стоит треуголка-ушанка Городничего!

Спектакль, конечно, не про взяточничество. Выбрав для Хлестакова актера, вообще не имевшего опыта профессиональной работы в театре (Э. Коржов), режиссер, по-видимому, пленился идеей «никакого» персонажа, готового раствориться в уличной толпе и той же толпой воспроизводимого в любое время. Хлестаков в фактуре Недоросля — это рукопожатие классиков ведь и остроумно. Режиссер строит мизансцены с некоторым даже щегольством, с замечательным сценическим юмором. Когда Городничий с Городничихой задумываются о будущем столичном триумфе, им «аккомпанирует» безмолвная пара мальчиков-слуг. Чудесна сцена, где Анна Андреевна и Марья Антоновна сидят на спинках кровати, близ мертвецки спящего Хлестакова. В сценах соблазнения эротики нет и в помине, и тут барнаульский «Ревизор» отходит от традиции как Мейерхольда, так и Терентьева. Иван Александрович именно что пустышка.

Сцена вранья поставлена мастерски, просто с большой режиссерской культурой, — ведь и правда постыден был бы дилетантизм после оставшихся в истории сценических шедевров. Актеры, повторяю, видны в режиссерском рисунке, запоминаются. С настоящим театральным темпераментом поставлена и сыграна сцена благословления молодых. Эмоциональная амплитуда спектакля немаленькая, что также говорит о настоящей одаренности молодого режиссера. Спектакль по мере развития действия все более увлекает. Если А. Черпин и не «взял вес» комедии во всем объеме — то коснулся ее талантливо, и гоголевское послание отозвалось, резонирует в спектакле.

«Летняя поездка к морю» — вторая постановка хозяев в рамках фестиваля. Сценарий Ю. Клепикова поставлен В. Ветрогоновым с кинематографической четкостью планов. Зрители сидят на сцене. Это «остров», куда привозят шестерых подростков под началом бригадира Петровича: во время войны здесь заготавливают яйца кайр для армии. Остров окружен темным Белым морем — это и есть второй план спектакля. Если крупным планом перед нами проходит история с резкими мальчишескими отношениями, с общим опытом настигшей их войны, то там, в затемненном зрительном зале, идет контрапункт к этой главной истории. Это образ мирной жизни: дети в белых панамках со своей пионервожатой, они могут купаться в море, читать стихи, задавать вопросы про кайру, делать гимнастику. Эти эпизоды, словно кинематографические наплывы, выдержаны в графическом черно-белом ритме и организуют время и пространство спектакля, впаяны в него, но не снимают напряжение «первого плана». Напротив, они придают особенную остроту драматическим мотивам, обеспечивают объем, задают меру обобщения действию. Драматическая постройка спектакля, таким образом, спланирована с изяществом, притом оказалась прочной.

С необычной силой здесь предстают именно сценически выраженные темы детства, отрочества, юности. Пацан среди парней, слабый и гордый одновременно, Федя Ильичов (выросшего тюзовского студийца Р. Андреева только что заменил А. Леонов) — это самостоятельный, наравне с другими, мотив в сложносочиненной партитуре спектакля. Камлание недавних старшеклассников вокруг прибившейся к берегу старинной корабельной ростры в виде женского торса, их путь от насмешек над хмурым Петровичем к катартическому потрясению, когда тот погибает на их глазах и с их участием, — это мощно проведенная тема юности. Каждый персонаж очерчен, проживает в спектакле драматическую судьбу — и вместе они составляют целое. А стержень спектакля — промысловый рыбак Петрович в исполнении А. Звонова: тут речь уже не о возрасте жизни; без пафоса, но с внутренней мощью актер играет Отца. На острове он ставит этих птенцов на крыло, принося себя в жертву. Они что-то важное поняли — и не убили в злобе безоружного пленного немца. «Недетская история без антракта» замечательно открыта зрителю, встряхивает его, предлагает настоящую драматическую пищу.

Детство, отрочество и юность на самом деле не заканчиваются (и не должны) в человеке никогда, ведь это три существенных и творческих отношения к жизни. ТЮЗы и апеллируют к творческому началу в зрителе.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.