«Латышская любовь» и «Звук тишины». Новый рижский театр.
Режиссер Алвис Херманис, художник Моника Пормале

Два новых спектакля Алвис Херманис сочинил
вместе с художницей Моникой Пормале, с которой
работал и в «Долгой жизни», и в «Соне», и со своими
актерами, составляющими маленькую труппу
Нового рижского театра. Наблюдая за тем, как
Херманис увлекает артистов-соавторов путешествием
в другие времена и к чужим судьбам, удивляешься — насколько же простое искусство театра. И сколь
немногим удается добиться этой кристальной, беспримесной
простоты.

Херманис — из тех режиссеров, которые одинаково
точны в словах и в делах. То, что он декларирует
или констатирует в своих интервью, всегда реализовано
в его спектаклях. Если его интересует частная
история и ее документальное исследование, то
спектакль, поставленный в этот период, будет сделан
на материале частного сюжета и будет документально
точен. Такова «Латышская любовь» — трех часовая коллекция актерских этюдов
на тему брачных знакомств. На основе
объявлений, которые публикуют одинокие
люди на специально отведенных
для этого газетных полосах, каждый
из пяти (всего-то! а после спектакля
кажется, что видел больше десятка совершенно разных персонажей) актеров
придумывал свои, парные и «одиночные» этюды
на тему: «Что было бы, если бы эти двое встретились
». Лучшие тринадцать Херманис отобрал и из
них сложил нежный и смешной спектакль.

«Латышская любовь». Сцена из спектакля.
Фото Г. Малдериса

Играют «Латышскую любовь» на большой сцене
Нового рижского театра — традиционной, с тяжелым
бордовым занавесом. И эту рамку, предполагающую,
что здесь могли бы идти столь же традиционные
спектакли, Херманис удачно обыгрывает.
Спектакль начинается с того, что актеры поочередно
выходят перед закрытым занавесом, садятся и, обращаясь
прямо в зал, читают свои объявления: «Меня
зовут так-то, я шатенка, мне сорок лет… хотела бы
познакомиться для создания семьи… с проживанием
на вашей жилплощади». Зал смеется. Потом занавес
открывается, и мы видим почти пустую сцену,
на которую рабочие в комбинезонах выносят ширмы
с фотографическим изображением места действия.
Когда встречаются двое на берегу Балтийского
моря — появляется ширма с кусочком сфотографированного
побережья, а из динамиков кричат чайки
и шумит волна. В сцене, где двое пожилых людей
приходят в уличное кафе перед рижским вокзалом,
стоит ширма с изображением рижского вокзала, перед
ней настоящие пластиковые стол и кресла, гудят
проезжающие мимо автомобили. Херманис не просто
фотографически дотошен, он играет с этой достоверностью. Ведь фотообои, которыми
украшали стены в годы перестройки,
не гарантировали хозяевам квартиры,
что они перенесутся в хвойные леса
или на песчаные пляжи? Это была мещанская
уловка, трогательная попытка
сделать красиво задешево, сымитировать
реальность самым простым способом.
Вот и элементарный, но очень
популярный у сегодняшних видеохудожников
«сценографический» фокус
оказался концептуально важным: герои
спектакля, не слишком благополучные
и не очень счастливые люди,
тоже пытаются фальсифицировать
мечту о счастье.

Следующая «рамка», с помощью
которой Херманис остраняет вроде
бы документальное повествование, —
музыка, отделяющая один эпизод
от другого. Незамысловатый электронный мотивчик потом еще долго звучит в голове.
Меланхоличная, чуть жизнерадостная мелодия
к одному сюжету является контрапунктом, к другому — аккомпанементом. А в целом она ритмически
организовывает действие, и после очередной из тринадцати
историй ты на минуту остаешься с самим
собой. В этот момент люди или тихонько улыбаются
в темноте, или даже плачут — потому что поводов
для таких сентиментальных эмоций в бесхитростной
«Латышской любви» достаточно. Раза три
за спектакль, идущий с двумя антрактами, к левому
порталу выходит дуэт музыкантов — Андрис Кайш
и Екабс Ниманис, они поют наивные простые песни — про любовь, про девушку по имени Гуна (одну
из актрис тоже зовут Гуна). Говорят,
эту группу Херманис нашел в Риге
сам, и они специально сочинили
песни для его спектакля. Жанрово
их репертуар похож на тот, который
можно услышать в скромных забегаловках,
куда приходят выпить и поговорить,
а главное — потанцевать
друг с другом. Такие вставные номера
любит финский кинорежиссер
Аки Каурисмяки, певец пролетарских
районов Хельсинки. И в спектакле
Алвиса Херманиса двое музыкантов
в немодных джинсах очень верно
характеризуют социальную среду,
выходцами из которой являются герои,
знакомящиеся по объявлениям.

…Пожилой художник, в молодости
рисовавший голых теток с яблоками,
остался один, и картины его, судя
по всему, тоже мало кому нужны. Он
(Вилис Дауджиньш) приводит к себе
в мастерскую гостью-ровесницу —
седую подслеповатую даму с балетной
выправкой, которую, как и многих
других очень разных героинь,
играет Гуна Зариня, учившаяся когда-то
в СПбГАТИ, на курсе Владимира Петрова. Гостья
очень стесняется своей нестандартной роли — «девушки
на свидании», но потом приходит в себя и даже
залезает на некое возвышение по просьбе художника.
Принимает позу, держит в руках извечное
яблоко, сидит так минуту, две, пять… Потом старческая
рука обмякает от усталости и яблоко предательски
дергается. Раздается легкий храп. Старушка
с возмущением сползает с пьедестала и уходит, нацепив
пальто и воздушный шарфик. Впрочем, на
прощание бросает ласковый взгляд на спящего кавалера.
Совместной жизни «по объявлению» не
получилось.

Совершенно другого мужчину играет тот же
Дауджиньш с Байбой Брокой в эпизоде «Кафе». Он,
простецкого вида мужик лет за пятьдесят, сидит за
пластиковым столом, пьет кофе и читает газету. Она,
тетка с сумкой на тележке, строго изучает потенциального партнера, проверяя, насколько он был честен
в своем объявлении. Больше всего ее интересуют
бытовые привычки мужчины: храпит ли он,
сколько и что ест, какая у него квартира и какой телевизор.
Пожалуй, единственное, что их роднит, —
любовь к кроссвордам, которые теперь можно будет
покупать один на двоих. Мужчина же терпеливо
отвечает на все вопросы, под ее убийственным
взглядом тушит сигарету и обещает бросить курить.
Маленький этюд про союз по расчету оказывается
трагикомической историей о попытке сегодняшнего
беззащитного жителя полусельской-полуурбанистической
Латвии обезопасить свою старость от одиночества
и нищеты.

В «Пляже» — на фоне холодной Балтики и пустого
песчаного берега — встречаются двое молодых некрасивых
людей (Гуна Зариня и Каспарс Знотиньш).
Она в очках, горбится от смущения и поеживается от
холода, он — долговязый и неуклюжий, оба не знают,
куда деть руки-ноги и какие слова сказать. Наконец
он предлагает пойти купаться, и начинается аттракцион:
как втайне друг от друга переодеться. Он напяливает
какие-то жуткие плавки, поправляет их так,
что зал опять хохочет. Она долго сражается с молнией
на кофточке и вынуждена попросить его помочь
расстегнуть. Потом достает из пакета совершенно
новый бирюзовый купальник и, лихорадочно
отрывая бирки, натягивает его прямо под юбкой.
Переодевшись и стараясь не смотреть друг на друга,
они поворачиваются к залу спиной и идут к «морю».
Ветер дует, чайки кричат, двое озябших людей идут
купаться, взявшись за руки…

Спектакль заканчивается патетической сценой
в церкви, где оказываются восторженная пожилая
монашенка (Гуна Зариня) и преподаватель пения, которому
во время концерта вдруг стало плохо с сердцем
(Гирц Крумнис). Где-то неподалеку обоих ждут
их подопечные — мальчики и девочки из детского
хора, от которых они решили немного передохнуть.
И за несколько минут, которые эти двое немолодых
уже людей провели наедине, между ними родилась
симпатия. Не любовь с первого взгляда, а просто теплота
и сочувствие.

В финале хор грянул-таки латышский гимн,
и двое учителей тихонько стали подпевать своим детям — практически со слезами на глазах. На родине
Херманиса нередко обвиняют в антилатышских
настроениях и корят за излишний интерес ко всему
русскому (в частности, к литературе). «Латышская
любовь», исполненная почти медицинской точности
в изображении разных социальных типов сегодняшней
Латвии (разумеется, все эти люди запросто
могут жить в любой европейской стране, да и в России — тоже), — далеко не духоподъемное зрелище.
Латышский гимн кого-то примирит с тем, что это
и есть мы, наши соседи и, возможно, наша будущая
старость. А кому-то покажется режиссерской иронией.
Смешение романтического отношения к прошлому,
к маленьким частным сюжетам и иронии — вообще
в духе режиссера Херманиса, и на этот раз он
тоже не изменяет себе.

«Звук тишины». Сцена из спектакля.
Фото Г. Малдериса

«Звук тишины, или Концерт Саймона и Гарфункеля
в Риге в 1968 году, которого никогда не было» — признание
в любви к конкретному прошлому. И эта неподдельная
любовь заражает и зрителей. В зале, сильно
вытянутом в длину (та же выгородка использована
в «Долгой жизни») и находящемся в нетуристическом
районе Риги, в тамошнем театральном музее, четырнадцать
актеров играют бессловесный ностальгический
спектакль про времена, когда цвели хиппи и лозунг
«секс, наркотики и рок-н-ролл» был конкретным
руководством к действию. Художница Пормале очистила
пространство, оставив старые батареи, обрывки
обоев, тусклые диваны и радиоприемники образца
конца 1960-х. Это пространство поделено на несколько
отсеков, каждый из которых — комната то ли
в общежитии, то ли в большой квартире. Здесь живут,
любят друг друга и слушают запрещенную музыку
очень молодые люди. На девушках — короткие
платья и прически «бабетта», глаза подведены
черным, губы накрашены бледно-розовым. На парнях,
само собой, рубашки с косыми воротниками
и брюки-клеш.

«Звук тишины» — тоже коллективное сочинительство,
результат актерских импровизаций на заданную
тему. Вот к очень молодому человеку приходит
взрослая женщина — явно чтоб соблазнить. Он стесняется,
она это видит, но не торопит; наконец он берет
в руки игрушечную машинку и возит ее по женскому
телу. Вот юные жених и невеста, к которым
наутро после свадьбы вваливаются радостные родители невесты и с гордостью взирают на свой подарок — спальный гарнитур с прикрученными по бокам
музыкальными колонками и «светомузыкой».
Есть сцена, впрямую «скопированная» из «Блоу-ап»
Антониони: помните, как к фотографу в студию ворвались
две хохочущие девицы и стали раздевать себя
и его, а он вдруг озверел, начал стягивать с них дурацкие
колготки и вместо фотосессии вытолкал обеих за
дверь? В общем, это «живые картины» на тему ностальгии
по временам, когда, если верить спектаклю,
были особенно возможны настоящие секс, наркотики
и рок-н-ролл.

Сквозными персонажами спектакля стали обросшие
меланхоличные мужики, которые все время ловят
транзистором нужную волну, тех самых Саймона
и Гарфункеля. Сначала они ищут музыку где придется — в том числе приближая антенну к интимным
частям тела спящей красотки. Потом, поймав мелодию,
«закатывают» ее в трехлитровые банки и слушают
по дозам, приоткрывая крышку и захлопывая.
В конце концов музыку выпустят в большой сосуд
с водой и можно будет слушать ее, только нырнув
туда (один из меломанов захлебнется, так останется
головой в воде). Эта смертельная тоска по свободе,
по любви и по хорошей музыке точно уловлена
в «Звуке тишины». Чувство, которое вызывает спектакль
у зрителей разных поколений, с разным прошлым
и даже с разным гражданством, казалось бы,
очень интимное, частное. Ан нет — латышский режиссер
и его замечательные актеры поймали эту эмоцию
в свои стеклянные банки и умудрились сохранить
запах и цвет минувшей эпохи.

Последний сюрприз, однако, ждал зрителей на
рижской премьере уже после спектакля. В «Звуке тишины» активно использовано любительское видео —
причем архивное. Трясущейся кинокамерой образца
1960-го года сняты бородатый хиппи и длинноволосая
женщина, явно занимающиеся любовью.
Герои этих маленьких фильмов знают, что их снимают,
смотрят в камеру и даже улыбаются оператору.
Так вот, уже на поклонах Херманис вывел на сцену
пару с первого ряда — и маленькая, эксцентрично
одетая женщина оказалась той самой хиппушкой,
а ее по-прежнему бородатый спутник в высоких ботинках — ее партнером. У «Звука тишины» есть настоящие
герои, и поэтому все остальное здесь тоже
настоящее — транзисторы на ножках, туфли и платья,
которые искали по всем блошиным рынкам.
И эта археологическая дотошность сыграла на руку
создателям спектакля, рассказавшим нам очень живую
и сегодняшнюю историю.

Весной «Звук тишины», объездивший уже много
стран, привезут и в московский Театр Наций, в котором,
кстати говоря, Херманис начал репетировать
свой первый российский спектакль — по рассказам
Василия Шукшина.

Январь 2008 г.