В Кемеровском театре для детей
и молодежи в начале зимы случилась
своя «Радуга». Свой счет: семь спектаклей
сыграли в четыре дня, обсудили
за двумя «круглыми столами».

«Мамаша Кураж и ее дети» — спектакль
яростный. Детище режиссера
А. Гребенкина едва ли не беззаконный
кукушонок на сцене Кемеровского
Молодежного. Он фраппирует
и царапает, задевает публику по-настоящему. Пожелав ей «приятного
отдыха» в начале, театр как будто
и в самом деле идет на привычный
способ общения с молодежной аудиторией.
Но это некая витиеватая ловушка.
Моменты игры с залом очень
хороши, особенно у О. Червовой —
мамаши Кураж, обаяние героини несомненно.
Да, в спектакле есть Кураж
и есть кураж. Но именно актриса умело
провоцирует выход из заразительного,
карнавального по духу драйва
в драматическую суть. Нерассуждающая
жадность к жизни у брехтовской
героини оборачивается гибелью детей
и катастрофой.

Четкая эпизодная структура брехтовской
«хроники тридцатилетней
войны», отбиваемая зонгами, в спектакле
смазана. Собственно вокальная
оснащенность труппы оставляет
желать лучшего. И все же театр ведет
свою игру, заставляя зрителя очнуться.
В финале немая Катрин (В. Киселева),
напоминающая статую в средневековом
соборе, бьет в барабан, будит
спящий город: скульптурно очерченный
образ врезается в сознание.
Драматическое содержание истории
достигает здесь большой концентрации.
Спектакль, по-свойски располагающий
к себе аудиторию, умело
и вполне по-брехтовски встряхивает
зрителя, выбивая его из инерции самоуспокоенности.

Следующие спектакли показали,
что фламандский «жанр», столь сочно
представший в колоритных мизансценах
с маркитанткой Кураж, с капелланом
(Г. Забавин) и с поваром (С. Сергеев),
вообще говоря, не в традициях
этой труппы.

Арбузовские «Шестеро любимых» —
старожилы афиши, это визитная карточка
театра, руководимого И. Латынниковой.
Давно идущий спектакль не теряет легкого дыхания, столь важного
в Арбузове. Он стилен и эскизно-непосредствен в одно и то же время
и свидетельствует о большом мастерстве
режиссера. Старая пьеса как
будто бы отсылает к давно забытой
«борьбе хорошего с лучшим». Но автор
и вслед за ним театр упоенно стилизуют
эту самую «бесконфликтность»,
иронизируют над ней — и возникает
мотив хрупкости, человеческой тонкости
в этой драматургической как бы
«игре в бирюльки».

После прелестной пластической
прелюдии «от театра» следует подчеркнутый переход к игре «в образе»,
с добротными, даже щегольски добротными
возрастными ролями. При всей акварельности здесь прорисованы,
четко артикулированы, как в дель
арте, персонажи арбузовской пасторали
из жизни МТС (кто не помнит: машинно-тракторная станция). Тут есть
и свой Арлекин — персонаж В. Лозинга,
по прозвищу Белка. В арбузовском
«театральном сюжете для шести
актеров» есть и классическая перипетия,
и узнавание. Фирменная авторская
«сумасшедшинка» проявлена
сценически в особом языке этих арбузовских
существ: они пританцовывают
под частушечный мотив. И основной
элемент декорации — жердочки,
как для птичек певчих. Но это и магический
язык театра…

«Шестеро любимых», пожалуй, классика
Кемеровского Молодежного —
настолько убедительно и обаятельно
театр говорит здесь о самом себе.

«Живи и помни», мощная повесть
В. Распутина, с сильным мистическим
мотивом, не имеет однозначных выходов
из коллизии, по-таежному сумрачной.
Настена вытягивает мужика
с фронта, это инстинкт продолжения
рода, и это выше их воли, сильнее
любых общественных установлений.
Героиня подчеркнуто жертвенна,
начиная с первого же пластического
образа, где она почти распята, святая
среди односельчан (Е. Мартыненко).
Спектакль выстроен вокруг героини
с ее бедой, и кое-что существенно
драматическое осталось за его пределами.
Действие здесь живет по своим
законам, едва ли не музыкальным.
И все же односторонность трактовки
сказывается. На мой взгляд, с этим
связан излишний нажим, с каким подана
фигура Уполномоченного (А. Полещиков).
Воплощенному добру противопоставлено
персонифицированное
зло. За этим персонажем стоит,
конечно, страшная сила подавления
личности. Но суть трагедии ведь и более
глубинная: тут сталкиваются война
и жизнь, личность и род. Отлично
ведет Е. Белый в роли Андрея тему дичания
отверженного и попытки противостоять
этому. Спектакль гармоничен,
светел, впечатляет высокой культурой
режиссуры, хотя, повторяю, не остается следа тяжести неразрешимой,
чем сильна повесть Распутина.

Далее качели фестивальной афиши
качнулись в сторону классической
комедии. «Скупой» в постановке
В. Прокопова идет с настоящим комедийным
брио, это яркий спектакль
с замечательными костюмами (художник
С. Нестерова). И по костюму
(смешной кафтан цвета зеленой юности),
и по мизансценическому рисунку
Гарпагон — почти Мальволио из «12-й
ночи», т. е. он здесь драматический комик,
жертва самообольщения. Но актер
С. Сергеев, начав роль с резкого
старта и ведя ее все время аллегро,
поневоле загоняет себя в некий ритмический
и интонационный монотон,
хотя и форсированный. Некий драматический
объем роли обнаруживается
в отдельные моменты, и более всего
в финале: у всех своя жизнь, а у Гарпагона — вот такая: мифологизированная
Шкатулочка с прописной буквы.
В этом что-то есть, речь о большом
заблуждении глубокой страсти.

Показательно, что эпизод с провокацией
Клеанта не становится драматургической
вехой в спектакле, крайней
точкой в отношениях отца и детей:
все потому, что комедийный градус
высок изначально, действие теряет
перспективу.

В этом «Скупом» очень ценна внутренняя
пластичность актерского существования
(поддержанная и творческим
вкладом балетмейстера
Ю. Брагина). Это предъявлено более
всего в работе Д. Казанцева, который
играет Жака. Возникает и тень чаплиниады
в образе аса-повара, аса-конюха,
лишенного возможности блеснуть
своим мастерством (понятное дело,
из-за скупости хозяина). Классический
неудачник превращается в аса неудачи,
вызывает своего рода восторг.
Это сложный букет — и роль и спектакль
выигрывают.

Обе пары молодых героев решены
на контрасте и не без юмора. Условия
классической комедийности
пришлись впору О. Червовой и В. Лозингу,
играющим Фрозину и ростовщика
Симона. Техника монолога
и диалога в комедии требует от актера
своего рода атлетизма. Маленький
эпизод с ростовщиком Симоном
впечатлил: щегольски сыгранная пружинка
в сюжете. А у Фрозины классицистская
дисциплина, организованность,
неслучайный ритм в речевом
действии сочетаются с фирменным
червовским
внутренним жаром, сценической
энергией этого персонажа.
Нельзя не отметить и Клод — служанку
(А. Бычкова), по контрасту со всей
компанией (так это сделано режиссером)
заторможенную, но с чертиком
внутри. Она, по существу, держит баланс
всей летящей вихрем комедийной
постройки. И, наконец, Г. Забавин
(Ансельм) — купается в роли «бога из машины», разрешающего все и вся,
благо актерской фактурой, органичной
музыкальностью и, главное, юмором
Бог не обидел. Иронией здесь
снимается любой возможный пафос. И очень хорошим контрапунктом, в сопровождении
темы григовской Сольвейг,
идет в финале любовное, уже без
всякого форсажа, признание Гарпагона — С. Сергеева своей Шкатулочке.

Афиша малой кемеровской «Радуги» отразила полноту репертуарных
интересов театра. Ранняя пьеса братьев
Пресняковых «Включите свет!»
имеет подзаголовок «игры с реальностью». У И. Латынниковой есть вкус
к новой драматургии (я видела «Ю»
О. Мухиной в ее постановке, спектакль
запомнился найденным поэтическим
ключом, эскизностью, но и остротой
рисунка). Тягостное «выяснялово» отношений матери с сыном
у нее никак не однослойно. Приметы
времени, тяжба поколений — условия
театральной игры. Так и у авторов!
Сочетание «реального времени» семейной истории и игривого
рисунка, обнажающего клишированность,
модульность конфликтующих
сторон, замечательно найдено. Актеры
играют перед зрителями, сидящими
тут же на сцене, — и должны быть
убедительны в непростых предлагаемых
обстоятельствах спектакля. Фантомы
клишированного, затемненного
сознания уступают место надежде на реальный контакт с жизнью: в финале
дают свет, звенит дверной звонок…

Среди всех спектаклей кемеровской
афиши «Шоколад» по мотивам
романа Дж. Хэррис — совсем особенный.
Он идет перед двумя десятками
людей, сидящих за столиками в зрительском
буфете. За стойкой — героиня,
открывшая во французской глухомани
кондитерскую по своему вкусу
(О. Червова). Сценический этюд об одиночестве и усилиях по его преодолению.
Когда зрители получают из рук
актрисы стакан глинтвейна, потом —
чашку горячего шоколада, это очень
далеко от гламурного клубного канона.
Вы реально заряжаетесь добром,
получаете эстафету человеческого
участия — так это сыграно актрисой.
Драматургия спектакля во второй половине,
в общем, провалена, заплата
из иного и чуждого материала служит
не лучшую службу, — но в целом
эксперимент с интерактивным пространством
оказался вполне осмысленным.

Калейдоскоп из семи спектаклей
(надо упомянуть еще незатейливый,
но обаятельный утренник «Поющий
поросенок») представляет театр с богатыми
актерскими возможностями,
с яркой режиссурой. Лицо труппы
очевидно молодо, директор театра
Г. Забавин — самый настоящий капо
комико этой братии. А главное, палитра
театра разнообразна и драматически
содержательна, здесь ощутим здоровый
творческий тонус.