«Недосказки» (по русским народным сказкам под ред. А. Афанасьева).
«Школа драматического искусства».
Спектакль студентов II курса ф-та сценографии РАТИ.
Режиссер Дмитрий Крымов

На прошедшей «Радуге» изюминкой, фишкой,
абсолютной удачей стали «Недосказки» Дмитрия
Крымова. До показа на фестивале спектакль игрался
раз двадцать, а получив в Петербурге премию с придачей
многих нежных слов, продолжает путь по другим
фестивальным площадкам.

«Не-досказки» — не-ожиданны. Радостный шок
открытия, вспыхнувшая энергия восторга — вот их
эффект.

Обстоятельства создания спектакля таковы: нет
на свете сценографа, который не мечтал бы стать режиссером.
Нормальное состояние художника: режиссер
меня не-до-понял, идею не-до-реализовал,
вот если бы я сам ставил спектакль… И многие ставят:
примерам, когда художники уходят в режиссуру
(особенно в кино и кукольный театр), нет числа…
Режиссеры тоже пробуют себя в качестве художников,
но значительно реже и с меньшим успехом (кроме
Товстоногова, сразу никого и не вспомнить). Правда
и то, что, взявшись за постановочное дело, художник
далеко не всегда с ним справляется. В любом случае
важно, что в художестве (как в занятии более древнем)
заложен потенциал режиссуры. Поэтому действия
профессионального сценографа Крымова логичны
и закономерны. Успех же «Недосказок» определен
точной пропорцией материала, средств
воплощения и поставленных задач. В основе сценария
— сюжеты простеньких детских сказок. Мотивы
«Колобка», «Репки», истории персонажей «Золотой
рыбки», «Красной Шапочки» и т. д., сплетенные в единую
композицию. Спектакль играют студенты-сценографы
РАТИ — ГИТИСа. Вернее, не играют, а делают,
лепят, строят. В нем нет ни слова текста, лишь
музыкальное и звуковое сопровождение. Их действия
— нечто художественное и представляют собой
игру пластикой*. «Материал строительства» — они
сами. Пафос, азарт, внутренний смысл происходящего
— в волшебной энергии творчества. В магии метаморфоз.
Гипнотической силе превращений.

*Термин «пластика» пришел из изобразительных искусств, из
области ваяния. «Seulpte» — рубить, вытесывать, резать, «plastie» —
выдавливать из воска, лить. Особенности материала определяют
действие. Пластичность, пластика — заложенная в материи способность
к внутреннему — и внешнему — движению.

Исполнители выходят в прозодежде, тесным, неровным
строем, с громоздкими чемоданами в руках.
Падают с грохотом чемоданы, рассыпаются краски
и цветное тряпье. Актеры кидают себе в лицо горсть
белой муки, и начинается цепь превращений.

В фольклорном театре любая вещь, будь то метлы,
ведра, тазы и проч., освобождаясь от бытового значения,
превращается во все что угодно: от маски до
космического светила. В кукольном театре неживая
материя, теряя косную неподвижность, одушевляется
и способна выразить тончайшие нюансы эмоций.
Спектакль Крымова из того же ряда. Его корни —
в архаике, в глубинах, когда одновременно рождались
зрелище, действие, театр, изобразительные искусства…
Рождались благодаря игре материалом.

Как и положено в таком случае, постановка создавалась
коллективными усилиями всех участников.
Главный смысл, сквозное действие «Недосказок» —
процесс общего со-творчества.

Парадокс в том, что чем более глубинные слои затронуты,
тем острее и современнее эффект. Вечное —
не-ожиданно.

В «Недосказках» персонажи-маски лепятся не из
постороннего вещественного материала, а собственно…
из самих исполнителей. Процесс превращения
завораживает: на белом лифчике актрисы рисуются
глазки, на голом животе — нос, рот… Движение рук
в черных перчатках — глазки хлопают, открываютсязакрываются,
как у куклы. На
спине исполнителя считаными
линиями намечается лицо,
на голову надевается сумка со
звездой — готова маска солдата. Испробованы всевозможные варианты: два человека
— одно существо, один исполнитель — два
персонажа (дед с удочкой и старуха в «Сказке о золотой
рыбке»). Но апофеозом, отдельным сногсшибательно
комедийным номером становится сотворение
Ивана-дурака: под разухабистую музыку и дурашливый
счет «айн, цвай, драй» надувной шарик
во рту превращается в глаз, на шее и груди возникает
кривоватая рожа, стройная девушка-исполнитель
на наших глазах преображается в раскованно-разнузданную фигуру, комизм
которой заключен
в пластике и непередаваем
словами.

Человек целиком «растворяется» в живой маске.
Его руки, ноги, голова,
тело обслуживают
новое фантастическое
существо: условных невесту,
солдата, дедку-бабку,
Красную Шапочку…

В их облике соединяются
наивность детского
рисунка, дремучесть
идола, экспрессия
Пикассо и Хуана
Миро. На память приходят
и полотна нашей
современницы, питерской
художницы Елены
Фигуриной. Театральная
игра обнаруживает корневое родство авангарда и архаики, их общий первобытный магизм. Их соприкосновение с иными —
не-человеческими энергиями.

Фольклорный боди-арт весел и страшноват.
Метаморфоза встречается зрительским смехом: радостным
— ибо творчество остроумно, а узнавание
— неожиданно. Но есть в этом смехе ощутимая
нервозность, что-то попахивающее легкой жутью.
Став персонажем-маской, получив новое обличье,
человек теряет свое лицо — таково условие приобщения
к стихиям.

В новом существе пробуждаются неведомые силы
и чудится нечто древнее, дремучее, невыразимое
и бесовски недоброе. Стихиям неведомо добро и зло,
играя, они могут разрушать.

На спектакле Крымова становится ясно, почему
ряженье так влекло, а ряженых — побаивались.
В праздничной и зримо-яркой фантасмагории мерещится
древний ужас.

Гоголевский нос в гоголевской шинели. Чичиков,
ставший колесом, независимо катящимся по просторам
России. Или колесо, ставшее Чичиковым.
Сновиденная яркость материи, в которой человек
неотделим от вещи, вещь от явления или животного,
а все вместе составляет единую пластичную, подвижную,
переливающуюся среду. Месиво, из которого
еще предстоит вычлениться, выделиться, вылепить
себя человеку. Или исчезнуть, сгинуть. Отсюда
чувство опасности, тревожный привкус гибели, что
несет в себе растворение в стихии.

В эпизоде «Колобок» исполнители буквально
лишены лица: головы деда и бабки заворачивают
в крафт, коричневую оберточную бумагу. Вместо
голов — будто грубо вытесанные угловатые безликие
болванки. Играют лишь руки, играют на ощупь
и вслепую. Что бесконечно комично. И страшно.

Готовя спектакль, студенты
хорошо проштудировали
Афанасьева
и Проппа. Их усилия заметны.
Собственно событийный
сюжет простеньких
сказок еле намечен.
Суть и жуть сказки
(страшной сказки!)
явлены в пластике, от
чего эти суть и жуть делаются
по-особому яркими
и выпуклыми.

В постановке физиологические
моменты,
столь важные для карнавального
мирочувствия,
намечены с определенной
деликатностью.
Эротика в сюжете о невесте
и солдате тактична.
Стоит заметить и то,
как «перевернут» вычитанный мотив
девушки-жертвы, солдата-спасителя (Георгий
Победоносец) и чудовища-змея.

В спектакле змей — плод любви невесты и солдата:
неясно — почему? Но ясно, что «перевернуто». Зато тема еды стала, можно сказать, центральной. Старуха пожирает золотую рыбку, отчего у нее
(старухи) лопаются глаза. Лягушку Иван-дурак целует
(предварительно вынув изо рта собственный
глаз), а затем вполне достоверно жарит на сковородке,
и т. д., и т. д.

Есть в спектакле и необходимые, пришедшие из
вековых глубин жестокость и абсурд: деревянная
нога, отпиленная невестой, «летит» в течение всего
действия, чтобы в конце концов поразить лягушку.
Или смерть Красной Шапочки, которая и сама-то
выглядит довольно кровожадно.

P. S. Театр есть театр. Спектакль «Недосказки»
играется неровно. На следующем показе в рамках
«Кукарта» актеры стали любоваться собой, был потерян
темпоритм, и тут же исчезли юмор, а главное — сквозное действие — азартный процесс сиюминутного
творчества. Но структура спектакля такова,
что все это готово воскреснуть. Подождем —
может быть, увидим.

Июнь 2005 г.

В оформлении статьи использованы фотографии
спектакля из архива театра и работы П. Пикассо,
Е. Фигуриной и Х. Миро.