Ф. Достоевский. «Неточка Незванова».
Вологодский областной театр кукол «Теремок».
Режиссер-постановщик Яков Мер, художник-постановщик Анастасия Кардаш
«Сюжет пьесы заимствован из произведения
г-на Ф. М. Достоевского», «для глубокоуважаемой
публики звучит музыка» (из
текста приглашения), к участию в спектакле
приглашены актеры драматических театров — дабы представить в лицах и куклах
историю демонической одержимости музыкальным талантом…
По-трактирному любезный парень
в крас ной рубахе, причесанный на прямой
пробор (А. Диев), приглашает зрителей
в зал, где почти буквально воспроизведен
интерьер «отдельного кабинета»: круглый
стол под белоснежной скатертью — слева,
раскрытый рояль — справа, дощатая стена,
почти сплошь заклеенная выцветшими обрывками
афиш, служит задником. Следует
встреча Господина Б. (О. Емельянов) и Неточки
(Н. Воробьева), одетых в привычнотеатральный
«XIX век». Столь же привычно
«драмтеатровым» выглядит диалог, который
актеры, сидящие за столом, периодически
прерывают, замирая в неподвижности. Дощатый задник преображается
в подобие трехэтажного вертепа, и рассказ
Неточки иллюстрируется кукольным действием.
А кукольные сцены, в свою очередь,
прерываются «музыкальными антрактами», когда в зале появляются «настоящие»
трактирные музыканты. Юная круглощекая
скрипачка, одетая мальчиком (А. Иванова),
и рыжекудрая пианистка в лиловом (Л. Васильева)
простодушно-темпераментно исполняют
какой-нибудь популярный романсовый
мотив (вероятно, олицетворяя «светлую
сторону музыки»).
В результате выясняется, что из повести
Достоевского «заимствовано» немного,
создателям спектакля «Неточка Незванова» интересна не столько сама Неточка,
сколько ее отчим, скрипач Ефимов, который,
по сути, и становится центром повествования.
То, что у Достоевского остается
недосказанным, в спектакле — конкретизировано
и трактуется совершенно однозначно:
Ефимов мучим совершенным преступлением
(в первоисточнике — прежде
всего стихийным талантом, воплотить который
в музыке он не способен). Эклектичная
инсценировка Михаила Бартенева (по
мотивам которой создан спектакль) не оставляет
сомнений: отчим Неточки — убийца,
и именно убийство довлеет над потенциальной
гениальностью.
Написать-то, собственно, хочется о двух
эпизодах этой постановки, по-настоящему
приковывающей внимание и оживающей
лишь на считаные минуты… И в центре
каждого из этих эпизодов оказывается
Ефимов-кукла (В. Даценко), подтверждая
восприятие этого персонажа как главного
в спектакле. В первый раз это происходит,
когда Господин Б., изливающий свою тоску
по недостижимой гениальности в пространном
монологе, внезапно обращается
к Ефимову — и тот отвечает своему старому
другу-врагу-сопернику. Отвечает не
только словом, но и выразительным движением
куклы, ее «взглядом», жестом… И
диалог возникает — правда, совсем ненадолго — и захватывает зрителя!
Во второй раз очаровывает и увлекает
эпизод, повествующий о порыве вдохновения,
посетившем несчастного музыканта.
Ефимов с «проклятой скрипкой» в руках
под величественную мелодию парит в центре
черного кабинета, а обыденный мир
вокруг него буквально «рассыпается»: кукольные
табуретки, комод и даже кровать,
на которой лежит умирающая Неточкина
матушка, «всплыв», исчезают в темноте, довольно
прямолинейно, но эффектно символизируя
вожделенное освобождение от
бытовых оков. Аналогичный по семантике
эпизод, когда Ефимов «парит среди Юпитеров
и Сатурнов» в верхнем этаже «вертепа», почему-то выглядит наивно-«самодельным»; и совсем не впечатляет.
Большеголовые печальноглазые планшетные
куклы в руках талантливых вологодских
кукловодов неоспоримо «переигрывают» живых актеров, «прикрывают»
драматургические и постановочные «прорехи» и штампы. Так «…улица, фонарь», замерзшая
дворняжка (Н. Савенкова), канонически-кукольно поскуливающая, — донельзя
«замыленные» в разнообразных «петербургских сюжетах» элементы спектакля — одушевляются и выглядят почти
трогательно, благодаря присутствию забавно
семенящей куклы-Неточки (М. Ефремова).
Любопытные попытки переосмыслить
сюжет Достоевского, используя приемы театра
кукол, в спектакле явно присутствуют.
Повзрослевшей Неточке далекое детство
представляется кукольным балаганчиком,
где убиенный итальянец (А. Палкин) чертиком
выскакивает из парящего в воздухе
скрипичного футляра; несчастная жена
спивающегося музыканта (И. Кармашова)
предстает «в трех куклах» (воплощенная
надоевшая заботливость); забавный шарманщик
проезжает пару раз перед дощатой
стеной «вертепа»; зимний Петербург,
напоминающий фантастическую ледяную
скульптуру, появляется в маленьком нижнем
окошечке (в финале, когда все окна
и окошки дощатой стены раскрываются
настежь, за ними обнаруживается все тот
же ледяной город — объемная светящаяся
декорация выше человеческого роста).
Очевидно, что упомянутые элементы
спектакля призваны визуально заинтриговать
зрителя, но в четкую драматургическую
и сценическую конструкцию, увы, не
складываются, а посему выглядят скорее
лишними, чем эффектными. И уж совсем
не хочется писать про хлипкие «красные
занавеси» и топорно стилизованные под
детский рисунок картонные силуэты «дам
и кавалеров»…
В инсценировке (как и в спектакле) прослеживается
очевидное желание представить
Неточку Незванову творческой наследницей
несостоявшегося гениального
скрипача, но реализуется это желание
весьма спорно и не совсем внятно. В финале
вокруг страдалицы-Неточки, с патетическими
слезами провозглашающей:
«Я сыграю эту роль!», собираются все кукольные
персонажи, и «читается» это вроде
бы так: стала девочка актрисой театра
кукол…
В первоисточнике финал открытый —
в спектакле попытались поставить свою,
кукольную, точку?
Комментарии (0)