Н. Коляда. «Амиго». «Коляда-театр» (Екатеринбург).
Режиссер Николай Коляда

Писать про спектакли Николая Коляды, поставленные
по его пьесам, становится все трудней. А не
писать нельзя. Про «Амиго» нельзя не писать.

Как будто все то же. Бесконечная история переходит
из одного спектакля в другой. Или даже не история
—  сами люди, их разговоры, сам, так сказать,
бульон жизни. Ну понятно, авторский театр, авторский
мир, но нельзя же, чтобы все эти мамы с дочками,
соседи с соседками шли бесконечной чередой,
говорили пусть классные («Да кончай ты это утрирование
пафосом!»), но похожие тексты, и одинаково
ругались, и плакали, и дурили, и умирали… Но что
поделать, если выходишь из театра другим, если опять
тебе сказали о чем-то важном, о чем ни с кем не поговоришь,
но о чем не говорить невозможно. Можно обо
всем не говорить, только не об этом. Что поделать?

Сначала — длинный литмонтаж. В центре убогого,
заваленного, как всегда в этом театре, миллионом
вещей (растений, знамен, чемоданов, еще какого-то
хлама) пространства стоят, развернувшись к зрителю
лицом, мама Софья Карловна — поэт-рубаист,
дочь Жанна и сосед Григорий Иванович. На этот раз
они переезжают. Какие-то «русские» купили их квартиру
(здесь будет пиано-бар), где вся жизнь прошла,
где Жаннина дочка Нина 17 лет назад умерла «суицидом», а сын Костик, стриптизер из ближайшего бара, вырос и теперь хочет отдельную квартиру.
И вот надо бы уже паковаться давно, но, ясно дело,
не пакуется. И стоят они с рюмками в руках, готовые
«взять на грудку», и, как обычно, ругаются и на
жизнь, и друг на друга. Все узнаваемо. Новый только
фон — павлин с ярким красно-зеленым блестящим
хвостом на заднике сцены.

И. Ермолова (Нина), О. Ягодин (Костя).
Фото В. Андреева

Потом — эффектное явление героев. Первой является
шикарная Ирина Ермолова в образе порно-фигурантки
(в прошлом) и жены милиционера (в настоящем).
Четкой поступью, в высоких сапогах, в шубе
с разноцветьем лисьих хвостов, высокой офицерской
фуражке, черных очках и с дымящей сигаретой
в ярко накрашенных губах, выдвигается на сцену
будущая хозяйка пиано-бара. С ее помощью просыпается
и Костик, который, как выясняется, спал
все это время тут же, в непосредственной близости
от зрителя, на балконе справа, под толстым одеялом
с головой. «Эй, встаем. Вагон дальше не идет.
Контролеры!» — откидывает ногой одеяло хозяйка жизни. Олег Ягодин с пол-оборота включает всю
свою энергетику в привычный для него образ мальчика
неблагополучной судьбы. И все у них с героиней
дальше, конечно, катится как по маслу: в режиме
«принципиальной актуальности» типичных взаимоотношений
«современной молодежи». Да и могло
ли быть по-другому? Маленький, худенький, бледный,
вечно взъерошенный Ягодин и возвышающаяся
над остальными персонажами по крайней мере
головы на две, яркая красавица Ермолова — эта парочка,
можно сказать, не «утрируя пафосом», давно
одна из самых крупных жемчужин театрального
Екатеринбурга и его окрестностей. Но и здесь еще
ничего не происходит: вкусно, ярко, темпераменты
клокочут, но все это в Коляда-театре было.

Когда щелкает переключатель — заметить не успеваешь.
Что-то случается уже в первом действии. Эти
«борзометр» и «бикса», как они «ласково» называют
друг друга вначале, начинают вдруг какую-то странную
игру с признаниями в давней любви. То ли к реальным
Косте и Нине, то ли к тому, кого они придумали,
заметив друг друга давно, в баре по соседству.
«Я посмотреть, я только посмотреть, тебя посмотреть…
Подожди, не двигайся, темно… Я посмотреть
пришла на твою кожу, глаза, волосы… Стой, темно,
и я могу придумать, стой… Я сразу, тогда, влюбилась.
Ушли, спала с ним, думала — с тобой. Воображения мало у меня, как этот пенс сказал, но поднапрячься
если придумать можно. Танцующий мальчик
в ресторане, кино на экране, красота, которую не
потрогать, и вчера вдруг увидела тебя снова, не поверила…». То состояние, которое транслирует актриса
в зрительный зал, невозможно определить: она
и пьяная, и совсем трезвая, она и бредит, и говорит
что-то самое сокровенное, она и любит его, и врет.
Притихший растерянный лохматый Костик своим
явным физическим несоответствием этому описанию
его неземной красоты добавляет, как ни странно,
фантасмагорической подлинности. Его бледное,
как будто стертое лицо и в самом деле только проект,
эскиз, едва начатый набросок, который дорисовать
можно совсем по-разному.

Она потом посмеется над ним, что «отловился»,
а он тем же самым — признанием в как будто бы
давней неземной любви — отомстит. И в этом признании
задается такой режим существования героя,
что… врет он? или не совсем? или совсем не… все
опять растворяется в привычной стихии, где бранятся
все со всеми. И никто, никто никого не любит.
Любят только мертвую Нину. Любить можно
только мертвых (или, на худой конец, умирающих,
как Жанна маму-рубаистку в момент ее смерти).
Живых — невозможно! Но невозможна и жизнь
без любви. Тупик. И это, конечно, было. Тема одиночества,
невозможности жить без любви — главная
в этом театре, самая больная, самая всегда пронзительная.
Но этой пронзительной болью обычно и заканчиваются
здесь спектакли.

В начале второго акта на сцене долго
извивается в безмолвном крике
ужаса павлин. Большая белая маска
с картины Мунка «Крик» надета на голову
героя, которая, в свою очередь,
вставлена в расписанный задник вместо
головы павлина. Актер просто плавно
поворачивается в разные стороны,
задник колышется, и на глазах рождается
замечательная картинка-концепт.
Вот он, современный человек, — распушивший
яркий хвост павлин, который в душе кричит от ужаса
одиночества и жажды любви.

И. Ермолова (Нина), О. Ягодин (Костя).
Фото В. Андреева

И. Ермолова (Нина), О. Ягодин (Костя).
Фото В. Андреева

Само действие проходит в удивительно (для этого театра) спокойном атмосферном градусе. Нина, в маленьком черном платье, с гладко зачесанными кверху волосами и без единой краски на лице, замечательно нежна. Костя тих и сосредоточен. Только вначале он еще пытается быть отвязно-настойчивым, как всегда, когда ему надо заставить ее признаться, что она и есть та Нина, сестра, которая умерла 17 лет назад и которой сейчас было бы столько же, сколько этой, и похожа она на нее удивительно, и пришла она точно в свой день рожденья… Но вот она узнает в старых вещах той свою шкатулку, которую папа привез с моря, узнает своего куриного бога на веревочке и соглашается на эту игру(?), другую версию жизни(?). И все успокаивается. И они в странном сосредоточенном увлечении начинают играть, сначала в «нее», потом в «него» (что будет через 20 лет, когда он горбатым хромым странником придет в этот бар). И в полусумраке сцены, где неярко высвечены только бледные лица и звучат тихие голоса, на самом деле возникает что-то — не правда и не ложь, не жизнь и не выдумка. Какое-то завораживающее мерцанье реально-ирреального, где всем вдруг становится удивительно уютно. Всем — и героям, и зрителям. И когда актриса Ермолова, обратив свое чудное чистое лицо с большими влажными глазами к зрительному залу, проговаривает слегка гортанным мягким голосом сюжеты своей будущей жизни, невозможно отделаться от чувства, что смотрит она только на тебя и говорит только с тобой и про тебя, конечно.

«Сколько мне сейчас? Шестьдесят? Семьдесят?
Я пенсионерка? Я скрываю это. Хожу по-прежнему в высоких сапогах, кило косметики мажу на себя, бегаю на аэробику и в косметический салон. Какая глупость. Какая глупость. Зачем я жила? Вот и все уже. Все. Поздно. Я пью много, ложусь спать, ничего не
вижу во сне, боюсь света, сижу в темноте, пью снова, утром просыпаюсь, болит голова, и, чтобы она не болела, я пью снова, и снова весело и хорошо. Весело
и при свете, и без света. Хожу по комнате голая, звоню, звоню и звоню кому-то, каким-то голосам, которые на другом конце провода, звоню и разговариваю о чем-то, не знаю о чем, и говорю со всеми о чем-то, о чем потом не могу вспомнить. Я помню только
тебя, дорогой мой. Я вспоминаю тебя каждый день,
каждую минуту. Я увидела тебя тогда и сказала себе:
„Я могу умирать, я знаю, какой Бог, я — видела его“».

Текст льется как дыханье, и ты погружаешься
в состояние легкой медитации, когда чуть кружится
голова и все становится неважным, кроме этого
голоса и лица, кроме голоса и лица.

Спектакль заканчивается многоточием. И заканчивается, судя по ощущению, с которым выходишь из зала, хорошо. Светло и спокойно. Но вот уже несколько дней я все думаю, все пытаюсь разгадать, что случилось на сцене…

Помог Лакан. Амиго — имя, которым Нина и Костя начинают называть друг друга, «место» воображаемого. Оно открыто для любого значения, любого чувства, любой судьбы. Важно правильно их придумать.

Октябрь 2006 г.