Б. Срблянович. «Саранча». Театр Сатиры на Васильевском.
Режиссер Анжей Бубень, художник Елена Дмитракова

Б. Срблянович. «Night and day». Театр им. Ленсовета.
Режиссер Владимир Петров, художник Игорь Капитанов

Два театра в нашем городе один за другим поставили
одну и ту же пьесу — «Саранчу» Биляны
Срблянович. Каким путем она попала по двум адресам,
не знаю, но сходство интересов у театра Сатиры
на Васильевском и театра им. Ленсовета мне кажется
не совсем случайным. И там, и там общедоступность
(или разнодоступность), публичность театра
как искусства преобладали над всем другим — скажем,
долговременным выбором курса, направлением,
принципом театра-дома и так далее. Увлечь
и разогреть публику во что бы то ни стало умели.
В театре им. Ленсовета — благодаря «закваске» владимировской
эпохи. В театре Сатиры — благодаря
директорству Владимира Словохотова, испробовавшего,
кажется, все рецепты успеха, все способы вывести
театр из положения окраинного. У него шли
и никуда не годный «Кентервиль», и «ВертепЪ» по
роману Ф. Сологуба, и мудреный Шекспир, и «хемингуэевская» «Солесомбра» Максима Исаева.
В театре им. Ленсовета тоже искали: попользовались
секретом фильма Боба Фосса «Кабаре», то
есть музыкальным жанром; повеселились на злобу
дня вместе с Василием Сениным в мрачной комедии
Шекспира «Мера за меру»… Словом, бульвар на
Владимирском проспекте и бульвар на Среднем проспекте
Васильевского острова жили и живут привязанностями
и вкусами зрителя. Даже ремонт зрительных
залов (пораньше в театре им. Ленсовета
и совсем свежий в театре Сатиры) делался ради
комфорта и компактности — чтобы быть поближе
к «пользователям».

Все это я говорю не для осуждения — с младых
ногтей к бульварным театрам питала особую привязанность,
в театре им. Ленсовета провела не меньше
сотни часов с любимыми актерами — и давно, и теперь.
Конечно, на фоне старого Большого драматического
старый театр им. Ленсовета был демократом,
театром масс до мозга костей, массами любимым
и боготворимым. Сегодня же сословное деление утрачено.
Где-то оно еще помнится, где-то восстанавливается,
но в понимании новой публики — совершенно
все равно куда ходить, тем более что и в составе
трупп нет стабильности — актеры ни к дому,
ни к адресу не привязаны. Неразбериха — вот направление,
по которому двигаются вместе с толпой
поклонников искусства-долгожителя еще не реформированные
до конца театры.

А. Цыпин (Посторонний). «Саранча». Театр Сатиры на Васильевском.
Фото К. Синявского

В чем они остро нуждаются, так это в пьесах —
о неразберихе, о потерях, о нас. Пишут много, а написано
мало, скудно, все не про то. Пьеса сербской
писательницы оказалась близкой, пожеланиям времени
отвечающей: злой, острой и смешной, трогательной
и мрачной. Тем более что скроена она по-новому
— из новелл, без докучного «хорошо сделанного
сюжета», но все-таки пьеса сделана хорошо,
потому что разрозненные новеллы понемногу окончательно
сливаются в повесть. Она о примирении,
о долгах, отданных или забытых. О темноте, в которой
пребывает каждый европейский народ в отдельности
и вся Европа в целом с началом переделок
и перестроек. О больных, странных, измученных, агрессивных, ничтожных — и людях, и их желаниях… Не будем пересказывать.
В конце концов, это пьеса о личном, человеческом, перевернутом и оттесненном всяческим
общим и историческим.

При единодушии в осмыслении (да и трудно понять «Саранчу» как-то кардинально не так, как она прочитана в двух питерских театрах, — уж слишком ясно письмо драматурга) подход к одному и тому же материалу все же разный, и разница эта — в области сценического воплощения. Которое, кстати сказать, с другой стороны, влечет за собой уточнения в оценках, некоторые сдвиги в идейном содержании. Короче говоря, гуманизмом вооружены оба спектакля, и сомнений в его торжестве (близком или далеком) нет. Так же, как дважды не оспаривается трагикомизм ситуаций, жизнеподобие характеров, чуткость к современным «веяниям».

«Саранча». Сцена из спектакля. Театр Сатиры на Васильевском.
Фото К. Синявского

Различие начинается там, где начинается спектакль,
эта специфическая форма театрального высказывания.
Театр Сатиры и его новый главный режиссер
Анджей Бубень главным для себя считают
настроение. Некое экзистенциальное разобщение людей, опустошение, одиночество.
Всеми средствами такая атмосфера создается и изо всех сил поддерживается.
Тут и декорация с перспективой черных городских стен с едва светящимися окнами (только в финале),
скрытая прозрачной галереей на первом плане(сценография, надо признать, громоздкая для новой сцены и не очень внятная,
сцена словно забита лишними вещами, персонажи путаются в лабиринте, и если это знак, то потерянный для общего впечатления), и иная, чем принято здесь,
строгая, отчужденная манера исполнения. Актеры как будто сдерживают себя, чтобы не
впасть в штампы самоигральных пьес, а простота
жизненных ситуаций к этому толкает. Для всех исполнителей
установлен серьезный тон, юмор дозирован.
Стараясь не сентиментальничать, актеры
предпочитают некое охлаждение или, на крайний
случай, минуты острого гротеска. Все это с руки
польского постановщика, из сценической культуры
его страны, которые — и страну, и культуру —
как раз отличают углубленность, режиссерская знаковость
и актерский лаконизм. Наши исполнители
отдаются таким предлагаемым обстоятельствам
с энтузиазмом. Во втором акте отдача становится
более наполненной, и актеры понемногу заступают
за границы того европейски означенного рисунка
образа, что предложен им в качестве образца.
Театр Сатиры на Васильевском перенаправлен
в «Саранче» на передовые театральные позиции.
Он с готовностью переучивается. Даже свободная всегда
Наталья Кутасова в роли Дады — смирёхонька,
никаких обаятельных вольностей себе не позволяет.
Где надо по роли — пищит голосом глупой дикторши телевидения, а потом бесчувственно,
как привыкла ее Дада, выговаривает гримерше за плохую работу. Повсюду не человек — настроение,
не актер — идеальная марионетка.

«Саранча». Сцена из спектакля. Театр Сатиры на Васильевском.
Фото К. Синявского

Цивилизующее влияние польского театра
сказывается на спектакле благотворным образом, хотя эмоции улетучиваются, зажимаются, утра
непритязательная раскрепощенность, к которой приучена публика. Но не вечно же балагурить
в таком серьезном деле, как театр. Актеры так не шумные, Виктор Шубин в роли Отца, Юрий
Ицков в роли его друга, неудачливого кандидата
в академики, молчат выразительно, говорят по делу,
не раскрашивая текст, и в этом есть нечто сценически
дорогое, не менее важное, чем правильное и старательно
интонированное многословие. У Ицкова,
Шубина, Дмитрия Воробьева возникает подтекст,
и он «звучит». Попытки подобного ультразвука есть
и у других актеров, но с меньшим успехом.

Необычайно важен для спектакля Посторонний.
Так назван персонаж, роль которого состоит из авторских
ремарок. Посторонний смотрит на всех снисходительно,
заглядывает в дома и заодно в души с некоторой
дистанции. То сверху, как будто с крыши мира,
то находясь на одном уровне со всеми, вровень с полом.
Он, Посторонний, тоже бесстрастен, никому не
сочувствуя, он голосом диктора-современника, окончательного
мизантропа, озвучивает текст — примерно
в таком настроении: идет дождь, люди идут по
улице и мокнут под дождем, никто этого не замечает…
Они сидят за столом и не смотрят друг на друга…
Она хочет того-то и, будьте уверены, своего добьется…
Посторонний — альтер эго драматурга, режиссера.
Это наблюдатель-пессимист, с трудом, но все-таки
соглашающийся, что все будет хорошо, потому что
иначе жизнь не сможет продолжаться. Это судья, отказывающийся
судить, и философ, свою систему собирающий
из уличных впечатлений. Трудно быть на
сцене не судьей, не прокурором, не адвокатом, поэтому
Артем Цыпин в роли Постороннего — многозначительное
лицо без характера. Главный знак.

В. Матвеев (Господин Игнятович), А. Мигицко (Алегра). «Night and day». Театр им. Ленсовета.
Фото Э. Зинатуллина

В театре им. Ленсовета Посторонний снят с круга.
То есть Постороннего как такового нет, а круг, напротив,
в основе всего — и сценографии, и мизансцены,
и повествования. Стол, экран, стулья, столик на авансцене,
маленький пролог в виде хоровода, движение
персонажей по сюжету — из своей сцены за кулисы
и далее к столику — все заключено в геометрию круга.
Течение спектакля — круговращение. По очереди
каждое из действующих лиц принимает на себя те
же самые реплики, что в театре Сатиры приходились
на долю Постороннего. Для спектакля Владимира
Петрова (в театре на Владимирском) в этом возвращении,
круговращении реальности — смысл сюжета,
в котором изнутри отстраняется, оценивается и переоценивается
каждая ситуация. Маленький человеческий
мир увеличивается компьютерной оптикой
до масштаба экрана. Увеличение и округление —
сверхзадача спектакля. Здесь тоже все будет хорошо,
потому что хоровод — не только танец, форма коллективной
пластики, а еще и метафора единения. На
Васильевском острове — лабиринт, на Владимирском
проспекте — круг, и надо сказать, художник Игорь
Капитанов эффектно справляется со своей задачей.
Сценография «Саранчи» выдвигается на первый план.
И если игра с кругом кажется местами нарочитой, то
все-таки она сценически удобна и уютна.

Однако в театре им. Ленсовета спектакль называется
«Night and day», что, во-первых, повторяет
цикличную семантику, а во-вторых, ударение сделано
на переменах не в рамках суток или сезона.
Это тоже философия «общих мест» — жизнь как
зебра, в ней черные полосы сменяются белыми. Это
ближе, конечно, и к песне Пола Кортера, введенной
в пьесу Биляной Срблянович.

В конце каждой новеллы по воле той же Биляны
Срблянович звучит ремарка «Темнота». Для спектакля
Анджея Бубеня это сигнал к условной точке
и ключевое слово настроения — некоего всеевропейского
(не только
сербского) мрака,
выключение света на
свете. Для спектакля
Владимира Петрова это
сигнал к условной точке
и… — к комментариям
одного из нескольких
временно посторонних.
В устах каждого актера,
сидящего за столиком на
авансцене, это или насмешка,
или осуждение,
или страх, или прочие,
сугубо личные оценки
куска и события. Одно
слово включает в игру-спор
всех действующих
лиц. Оно, это слово, весомо
и весело.

И. Савицкова (Надежда), С. Мигицко (Макс). «Night and day». Театр им. Ленсовета.
Фото Э. Зинатуллина

Да, в театре им. Ленсовета
пьеса выглядит
веселее. Это происходит
и по согласному решению
авторов, и потому,
что актеры себе не
изменяют. В условиях
психологически напряженной
пьесы они все
те же актеры из театра им. Ленсовета. То есть актеры
больше для зрителя, чем для спектакля. Сергей
Мигицко в роли Макса, заведенного на телеуспех
и на похождения повесы, бравирует сходством
своего героя с каким-то там Сальвадором Дали, суперменом,
сюрреалистом, но мещанистым, трусоватым,
без размаха. Владимир Матвеев (Игнатович,
отец и академик) ни на шаг не отступает от колоритного
бытовизма, в котором он равных себе в городе
пока не имеет. Александр Новиков (сын Игнатовича,
Милан, плохой сын, плохой муж и плохой отец
в глазах родных) — рвется к мелодраме, будучи отличным
комическим простаком, и этого не скрыть
«Саранчой». Евгений Филатов пробует быть витиеватым
в роли гея Фредди, но лучше выглядит как
сын Йовича, сын, в котором совесть сильнее полового
эгоизма. Некоторые новеллы выигрывают оттого,
что переключены на фарс. История матери
и дочери, объединенных взаимной любовью-ненавистью,
в исполнении Лидии Ледяйкиной и Ларисы
Луппиан — трагикомедия, прорастающая из фарса,
после него, после того, как потребности зрителей
в комизме вполне удовлетворены. Скандал
с психологическим послевкусием — вот что играют актрисы.

Из актерского ансамбля выпадает Ирина
Савицкова — пророчица Надежда. Так положено по
сюжету, но так определено и индивидульностью актрисы.
Она другая, и это очень хорошо. Играет проще,
тоньше, хотя ее героине положены
(и показаны) провинциализм и даже вульгарность. Савицкова
публику не балует, в то же время удерживая ее внимание
элегантным сценическим почерком.

Заговор с залом — стиль театра им. Ленсовета,
он выдержан и в «Саранче». Пьеса ему подчинена,
в то время как на Васильевском острове подчиняются
пьесе и режиссеру. Что больше нравится лично
мне? Возможно, по правде сказать, какой-то третий
вариант.

Февраль 2008 г.