П. Санаев. «Похороните меня за плинтусом». Театр-фестиваль «Балтийский дом».
Автор сценария и режиссер Игорь Коняев, художники Петр Окунев, Ольга Шаишмелашвили

Лучше днем. В час между волком и собакой читать
повесть Павла Санаева не показано, как мне кажется,
ни несчастным, ни счастливым. Первых одолеют
собственные невыносимо саднящие воспоминания.
Вторые… Я — как раз из них. Сигарета, еще одна,
и нет им числа. С какой пренебрежительной оскоминой,
как дерзко мы отмахиваемся от пресловутого
прогноза любимых и еще живых: «Будешь кусать
локти». Классическая фигура речи достает нас до печенок,
когда необратимо поздно. Что слышу я, счастливый
человек, для которого предел родительского
раздражения был выражен смешной в своем нелепом
отчаянии репликой: «Леночка, ну есть же, в самом
деле, какие-то вещи…», что слышу я, читающая
сегодня санаевский текст: «Вонючая,
смердячая, проклятущая, ненавистная
сволочь! Будешь жрать, когда дадут!
Холуев нет!»? Только одно: леденящую
тишину в ответ на миллион
своих запоздалых ласковых слов, выкрикиваемых
на тот свет.

Рассуждений степенных, головных,
с отстранением про «Плинтус»
не получается.

В сюжет Павла Санаева невозможно
поверить или, напротив, возможно,
но тогда трудно избежать вопроса:
как же мальчик выжил? Если
единственным настоящим диагнозом,
несовместимым с жизнью,
была… собственная бабушка?

Доведенный до крайней абсурдистской
черты документ об абсолютном зле, сумасшествии, не закованном в смирительную
рубашку, или же наши слезы пролиты над
вымыслом? Или же автор на протяжении всего текста
пытается договориться с собой: бабушка не ужасная,
она так устроена. Точка. Вариантов нет. Как не
случается у него никакого бунта, ощущения трагедии,
осознания ежедневной невыносимости бытия?
Протест (и, как мне кажется, он сильнее бунта) в короткой
реплике: «Я не любил бабушку». Это твердое
«не любил» у мальчика другое, вовсе не похожее
на традиционные детские выражения чувств, когда
«люблю» и «не» меняются по сто раз на дню. Он не любит насовсем. Но прощает.

Многомиллионная интернет-аудитория исписала
мониторные поля километрами позитивных откликов:
короткие реплики, развернутые тексты, среди
которых изрядное число глубоких, умных, блестяще
написанных, исповедальных. Разгневанных,
само собой, хватает: «желтые мемуары, грязное белье,
лучше я перечту Агнию Барто, да автор эксгибиционист,
душевный стриптизер, безнравственный
человек, вещь тяжелая, чего душу травить, какого
черта описывать сумасшедших и т. д».

Идеально было бы нам остаться с текстом Санаева
наедине. Не делить его ни с театром, ни с кино. Увы,
не позволили.

Л. Моторная (Мама), И. Скляр (Саша Савельев), В. Баранов (Дядя Толя).
Фото Ю. Богатырева

Четырехчасовой пересказ повести (инсценировка,
мягко говоря, неуклюжа) в «Балтийском доме» —
живописная иллюстрация. Уважение вызывает.
Любовь — нет. В середине первого акта начинает не
хватать воздуха не от переживаний — от непомерной
тягучести, длиннот, вязкости. Замечу, что открывший
повесть выпивает ее одним глотком. А тут
по третьему разу начинаешь вглядываться в многоярусную
декорацию, по четвертому — разглядывать
сто первый предмет идеально подобранного
реквизита.

Игорь Скляр — замечательно молчит, интеллигентно
произносит авторский текст, смотрит
долгим умным взглядом на партнеров, в зал.
Пятидесятилетний артист думает о чем-то безысходно
и давно его мучающем. Он отстранен и даже
слегка холоден. Но когда тезка Коняев заставляет
его, многоопытного мужчину, впрямую играть маленького
мальчика, тут-то становится крайне неловко,
особенно когда мама и бабушка пытаются
в том числе взять его… и на ручки… Коняеву, наверное,
хочется думать, что безгранично обаятельный
Скляр может помолодеть на 40 лет и предстать
убедительным мальчишкой. Не получается. А главное — зачем? Если же вспомнить, как тот же режиссер
заточал Юрия Стоянова в слюнявчик и детский
манежик в спектакле «Перезагрузка», то на ум приходит
нечто вообще труднообъяснимое.

Эра Зиганшина на самом деле отдала образу бабушки
без остатка все имеющиеся актерские нервы.
Четыре честно прожитых часа. Разнообразие красок.
А чего-то все равно не происходит даже в душераздирающем
финале, когда текст способен превратить
и камень в воск. Не плачется.

Когда-то очень давно Наталья Тенякова в «Фарятьеве» уходила к Бетхудову. Она просто выходила
из комнаты. Нам же казалось, что актриса каким-то
невероятным образом буквально отрывается от
подмостков, не уходит — взлетает. Этого беззвучного
«над», увы, не обнаружить над балтийским
плинтусом.

Негласно запрещенное, многократно осмеянное
«пронзительно» — точнейший в применении к повести
эпитет из всех мне ведомых.

К повести…

Февраль 2008 г.