Л. Улицкая. «Русское варенье». Театр Сатиры на Васильевском.
Режиссер Анджей Бубень, художник Елена Дмитракова
В построении своего спектакля Анджей Бубень
отталкивается от комедии Людмилы Улицкой:
структурным особенностям пьесы он находит сценический
эквивалент. Пародируя Чехова, драматург
выписывает не отдельных героев, но «группу
лиц без центра» — в мизансценическом рисунке
спектакля просматривается отказ от центростремительных
композиций. В пьесе диалоги зачастую
построены как параллельные монологи — Бубень
явно любуется параллельным течением действия
в нескольких точках сценической площадки.
Исходная чеховская полифония находит свое
воплощение в актерском ансамбле: все участники
спектакля замечательно чувствуют партнера,
каждый знает, когда может взять на себя внимание
зала, а когда нужно подать репризу другого, и
все единым образом взаимодействуют со своими
ролями. В персонажах делается акцент на характерных
для героя чертах, соединяющих заостренную выразительность костюма,
грима, походки, мимики, манеры
говорить. Все эти особенности
присущи героям с первого их
появления на сцене и на протяжении
действия неизменны. Из
такого способа работы актера
с ролью складывается механика
всего спектакля. Нарочитая выпяченность
«чеховской» структуры
достигается отказом от
традиционного развития характеров,
которые обычно во взаимодействии
друг с другом создают
знаменитые «подводные
течения». В спектакле Бубеня
актеры характеры не играют.
Фиксация набора характеристик
говорит о масочном принципе
в работе с ролью. В таком
подходе к героям проглядывает
не только определенный эстетический
принцип, но и безжалостная
этическая оценка: от
былых переживаний чеховских
героев остались только функция
и форма выражения. За масками «Русского варенья» душа не
таится.
Сцена из спектакля.
Фото К. Синявского
Герои живут в странном мире: Бубень вместе
с художником спектакля Еленой Дмитраковой помещают
их в нетрадиционно вытянутом вдоль зрительного
зала пространстве (летняя реконструкция
зала превратила его в трансформер, стало возможным
развернуть сценическую площадку). Вся
сцена заполнена водой. В центре — небольшой островок
из прогнивших досок, на нем умещаются
стол с растущим посередине деревом, которое
увенчано неким подобием крыши, несколько стульев,
разваливающийся буфет. К островку ведут
три мостка, шатких и тоже прогнивших. Мир героев
«Русского варенья» — обломки былого быта,
продолжающего разваливаться на глазах: отрывается
цепочка унитаза, проваливается доска одного
из мостков, бесконечно протекает под дождем
крыша. Вещная среда, с которой сложным образом
взаимодействовали герои классических чеховских
спектаклей начала прошлого века, от старости не
только деградировала, но стала мстительной и жестокой:
вещи отказываются служить людям, а люди
упорно пытаются латать возникающие прорехи
— закрывают дыру в полу перевернутым стулом.
Но предметы упрямы в своем стремлении
досадить героям: стул преграждает привычную
траекторию движения, и обитателям дачи приходится
лавировать, обходя его. Другой пример нарушения
пространственной логики: дорога на островок
буквально перекрыта стулом у компьютера,
расположенным прямо на одном из мостков (рабочее место Константина), но персонажи упрямо
преодолевают препятствие, стремясь к развалинам былой жизни.
Такое центростремительное решение пространства
вступает в диссонанс с центробежными мизансценами.
Это несовпадение вносит в жизнь героев
неустойчивость, но они ее упрямо не замечают,
отказываясь встретиться лицом к лицу с изменившейся
реальностью.
Сатира в чеховских тонах — в известном смысле
оксюморон. Жанр требует заострения, акцентирования,
а интонация — плавности и тягучести действия.
Задача не из легких, но театр с ней справился.
Пространственная кантилена сопряжена с броскими,
формально выверенными актерскими работами.
Публика приходит в восторг от Лизы в исполнении
Н. Кулаковой — некрасивый малорослик с большими
очками и в вызывающе пестрой молодежной
одежде: зеленые обтягивающие шорты только
подчеркнуты несуразной юбочкой и нагло сочетаются
с сиреневой футболкой. То въедливая, то истеричная,
всем своим существованием она доказывает
правоту собственного монолога о вырождении
семьи. Ее старшая сестра Варвара, из ключницы
«Вишневого сада» превратившаяся в религиозную
фанатичку, — не меньший выродок. В исполнении
Т. Мишиной вере места не оставлено — героиня истово
соблюдает ритуалы. Вечно в черном, она от
смиренности с легкостью переходит к шовинистской
истерике. Средняя сестра — Елена У. Чекменевой —
озабочена собственной женской неотразимостью.
Даже подходя к телефону, она — как правило, полураздетая
— становится в позицию: правый носок
подтягивается к левой коленке, изящный разворот
плеч, кокетливый наклон головы — теперь можно
снять трубку. И не важно, что в этот момент на героине могут оказаться валенки: главное — стойка.
Невозмутимо взирает на своих дочерей Наталья
Ивановна Н. Кутасовой. Ее прекраснодушие неколебимо.
Плавность движений, чувство собственного
достоинства и значимости свидетельствуют о стремлении
героини быть верной своему древнему роду.
Вот только эти старорежимные манеры никак не соответствуют
работе — переводу на английский язык
дамских романов ее невестки. Замечательна Маканя
Н. Живодеровой: комичная в своей простоте и прямолинейности,
нежная к племянницам и племяннику
и строгая к жизни как таковой, она самым органичным
образом соединяет в себе стереотипы советского
мышления с поэтическим восторгом от
чтения Молоховец. Все работы в этом спектакле
выразительны и ярки: Константин М. Николаева,
Дюдя Е. Чудакова, Алла Е. Мартыненко, Семен
И. Николаева, Ростик А. Цыпина — очевидные актерские
удачи.
Спектакль театра Сатиры очень смешной — до
хохота. И очень злой. Злой настолько, что внутри
все восстает: «Ну оставьте хоть что-нибудь! Пусть
не святое, пусть не разумное, доброе и вечное, но
не может же все быть таким бездарным и бессмысленным!» Амбивалентность зрительских эмоций
понятна: с холодной, почти рациональной жесткостью
театр смеется не над героями — над чувствами
и мыслями, убеждениями и пристрастиями, верой
и интеллектуализмом русской интеллигенции. Той
самой, спокойной, работящей и думающей, что упрямо
изо дня в день делает свое дело, той, которая
образцом русского интеллигента почитает Антона
Павловича Чехова и в большинстве своем даже не
держит дома его портрета — из скромности своей
и его. Правда, в спектакле чеховский портрет располагается
в самом центре мироздания, но так на
то он и театр, чтобы сокрытое делать явным.
Со времен «Детей солнца» и «Дачников» не знала
русская сцена такого отчаянного измывательства
над интеллигенцией. И более всего обидно — до
боли, до слез, — что памфлет вырастает из чеховских
пьес, что интеллигенцию мордуют ее же святынями
и ее же языком. Значит, имеют право. Ее
глубоко потаенный нарциссизм вряд ли оправится
от этого сокрушительного удара. Главная ее святыня
— она сама — после «Русского варенья» безвозвратно
теряет свою сакральность.
Февраль 2008 г.
Комментарии (0)