А. Володин. «Моя старшая сестра». «Наш театр».
Режиссер Лев Стукалов,
художник Марина Еремейчева
ЧТОБ НЕ ПРОПАСТЬ
Пять лет (возраст театра) чего-то стоят. Не представить
себе этого спектакля в «Нашем театре» времен
свежей, студенческой «Липериады». Вообще репертуар
здесь выношенный, при всем разнообразии
крепко сбитый. После «Лягушек» Аристофана
Володин со «Старшей сестрой»: вираж выразительный.
Но и то и другое — высказывание именно «Нашего
театра», и возникшая репертуарная параллель
этапна для труппы.
«Лягушки» стали их «Мистерией-буфф». Сатирическая
перекличка древнего мира и современного
пропитана к тому же духом и материей театра. Вслед
за Аристофаном актеры Льва Стукалова играют про
вечный театр и про свое время. Эти вещи сопрягаются
без натуги, без претензии на манифест. Слава
Богу, это просто третьи и вновь самобытные стукаловские
«Лягушки». Спектакль крупного комизма,
с отличной работой актеров.
Так вот, те же вещи — «театр» и «время» — сопрягаются
в «Старшей сестре» по Александру Володину.
Конечно, происходит это совсем иначе, чем
в «Лягушках».
Знаменитая сцена приемных экзаменов в Театральный
институт с кульминацией из Белинского
(«Любите ли вы театр…») играется в «Нашем театре»
совсем не с тем, известным по классической версии
Товстоногова и Дорониной, пафосом личностной
самоотдачи искусству как судьбе. Самой этой версии
отдается прочувствованная дань. Голос председателя
приемной комиссии, раздающийся откуда-
то сверху, — это голос Льва Стукалова, дающего
мгновенный образ своего учителя, Георгия Товстоногова,
и дело совсем не только в легком грузинском
акценте. Экспансивно протежируя перед мэтром
Надю Резаеву, режиссер Медынский в спектакле
отдаленно может напомнить Аркадия Кацмана.
Время делает свои зарубки. Актеры Стукалова
таким неформальным образом обозначают преемственность
с товстоноговским спектаклем, творя
свой собственный, — и подтверждают классический
статус драматурга.
Так о чем же вопиет Надя Резаева (Елена Мартыненко)
от начала до конца действия? О времени. «Ты
ничего не помнишь, все забыла!» — говорит она своей
младшей сестре Лиде (Марианна Семенова), так
не похожей на нее, ожесточающейся на глазах. Спектакль
не про несчастную любовь и не про чудесную
силу призвания. Спектакль о времени — об этой воронке
из осыпающегося песка (не случайна ассоциация
из их недавнего Кобо Абэ) и о людях, скрепляющих
эту неверную материю.
Е. Мартыненко (Надя).
Фото В. Архипова
Простая и сильная метафора — хоровые врезки
между эпизодами, где персонажи словно превращаются
в пассажиров заблудившегося трамвая. Понятно,
что володинские персонажи не читали Гумилева
и не пели Окуджаву, — но на сцене время симультанно,
тут целая система отражений.
Здесь все несчастливы, все без исключения (даже
дядя Митя с его здравомыслием (Александр Алексеев)
не может скрыть глубокой внутренней растерянности),
— и одна Надя Резаева пытается ухватить
нить, соединить цепь времен. Не получается. Родная
сестра уже смотрит на нее из другого времени, где
люди — порознь. Вновь и вновь повторяются слова
в отчаянно бесшабашной песне, начатой общежитскими
подружками и подхваченной «хором»: «Когда
воротимся мы в Портленд… мы не вернемся никогда!» И как Володин ценит эти минуты человеческой
солидарности, разделенного одиночества! Вслед
за замечательной поющей троицей (к Наде приходят
Нелля-Колдунья и Тамара — соответственно Надежда
Шереметьева и Юлия Молчанова) можно вспомнить еще и пение подруг у Кати в «С любимыми не
расставайтесь».
Надя Резаева в исполнении Елены Мартыненко
— это существенный театральный жест. Она не
хуже Гамлета ощущает, как распалась дней связующая
нить. Ее взмахи рук словно призваны заговорить
пространство, разъединяющее всех, а взгляд
визионерски устремлен туда, где были «дежурства
по тишине» около заболевшей сестры. Рушатся человеческие
связи, она трагический участник и свидетель.
Самое сильное место в роли: «Поймите, у меня
пропала сестра!..» Ринувшийся на поиски неудачливый
Надин жених (Сергей Романюк) подведет Лиду
к ней — но не вернет пропажи…
Пять лет существования театра оказались достаточными,
чтобы сыграть столь убедительно и драматично
сопряжение разных пластов нашей недавней
истории. Все происходит на фоне аскетичного
антуража безбытного жилья недавних детдомовок
(художник Марина Еремейчева). В финале повернутый
на 180 градусов ширпотребовский шкаф оказывается
заклеенным старыми театральными афишами.
Театр и себя, со своей собственной безбытностью,
включает в систему отражений спектакля.
Со всей откровенностью сказало об этом и появление
ведущего спектакль Даниила Кокина на сцене
в преддверии второго акта. Кто настраивал службы
театра для продолжения спектакля — персонаж (Медынский),
артист, помощник постановщика?
Уже давно не поющийся по дворам Булат Окуджава
в финале спектакля подан совсем, казалось бы,
лобовым ходом. Теперь не «хор», а сам поэт поет об
опасности «пропасть поодиночке». И такой наипрямейший
ход срабатывает, потому что драматически
подготовлен. Сломы времен — драматическая
данность спектакля, и проповедь Окуджавы звучит
с первозданным историческим наполнением. История
сделала некий круг и заставила молодежный зал
замереть.
«Наш театр» все это услышал, во времени и в себе.
Общее (неизбывный «хор» в стукаловских постановках,
даже когда это два кузена в камернейшем «Деле
корнета О-ва») и индивидуальное (в недрах труппы
с каждым сезоном кристаллизуются все новые замечательные
артисты) здесь сопрягаются органично
ради значительного сценического высказывания.
«СЛЫШНО: ВРЕМЕЧКО СТЕКАЕТ С КОНЧИКА ЕГО ПЕРА…»
После «Моей старшей сестры» душа раздваивается и разрывается.
Я не могу не разделить пафос, с каким, под песни
Окуджавы, Л. Стукалов прощается «у бездны на
краю» со всем тем прекрасным, чем был театр его
молодости и вообще наш театр недавнего прошлого и наша общая жизнь «детского дома» с «дежурствами
по тишине». Это и мой пафос! Поэтому когда
Надя Резаева кричит-повторяет: «Неужели этого
никогда больше не будет в нашей жизни?!!» — конечно,
у меня щемит сердце, особенно перед лицом
назначенных на 2006 год «торгов», когда русский репертуарный
театр будет вырублен, а общая «земля»
сдана в аренду людям, к театру касательства не имеющим.
Тут впору действительно (и бесполезно) вопить:
«Возьмемся за руки, друзья!» — и браться за
руки, ощущая при этом слабость цепочки…
Т. Доронина (Надя). БДТ. 1961 г.
Фото из архива журнала
И, не отрекаюсь, когда в сцене поступления Нади
в Театральный институт выкрикивают «десятку» абитуриентов:
«Дрейден! Карпинская! Краско…» и еще
десяток фамилий того, легендарного, 1960/1961, сезона
(сезона премьер «Старшей сестры» в БДТ и «Современнике», когда одни из упомянутых уже играли,
а другие еще поступали на первый курс, но все вместе
были поколением, и ими командовал «надежды маленький
оркестрик»), — перехватывает горло от восторга:
это было! — и от печали: это уходит… И сразу
начинаешь высчитывать: Краско старше, Дрейден
младше, и откликаются эхом коридоры того Театрального
института, в который ты мечтал поступить, а потом
по архивным фотографиям узнавал: вот Дрейден
— студент, а вот студент Краско… Как, думаешь,
здорово: сейчас «Старшую сестру» играют ровесники
тех, кто играл давние премьеры. Сколько им было тогда — Дорониной
или Толмачевой? Двадцать шесть? Семь? Играли двадцатишестилетние,
как Краско, и совсем юные, как Немченко. У них
был, кажется, тот же, что у нынешних,
опыт жизни — и в искусстве
и жизни вообще.
И как мне без внутренних слез выслушать «Любите ли вы театр?», к тому же под «Надежды маленький оркестрик»?
Стукалов ставит спектакль о Нашем театре, о его
духе преемственной студийности («чтоб были помыслы
чисты…»), об опасности, которая нависла над
ним (в любой момент могут закрыть, предприятие-то
неприбыльное!), и этот пафос я тоже разделяю.
Но не могу принять той топорности, недраматичности,
с какой сыграна молодыми артистами в этих
предлагаемых обстоятельствах — «на краю» — тоскливая,
сложная пьеса А. Володина и как будто заданный
режиссером жанр отчаянного вопля о прекрасном прошлом.
Они начинают песней:
Я много лет пиджак ношу.
Давно потерся и не нов он.
И я зову к себе портного
и перешить пиджак прошу…
Как замечательно, думаю я, ведь и Окуджава, и старая володинская пьеса — те самые «старые пиджаки», которые сейчас перелицуют молодые ребята, и точно — «сулит им новые удачи искусство кройки и шитья».
Только вот тут-то, с кройкой и шитьем, и начинаются проблемы, потому что режиссерский пафос подменяет драматизм пьесы, неожиданно не устаревшей.
Е. Мартыненко (Надя), М. Семенова (Лида).
Фото В. Архипова
Е. Немченко (Лида), Т. Доронина (Надя). БДТ. 1961 г.
Фото из архива журнала
Всегда было понятно: «Старшая сестра» — не
просто грустная, а безнадежная история о том, как,
однажды изменив себе, своему дару, приняв житейскую
мораль «дяди Мити», испугавшись пойти в актрисы,
поставив долг перед сестрой выше долга перед
собственным талантом, Надя Резаева теряет не только
индивидуальность, но и эту самую сестру. Потому
что жертва непродуктивна и непозволительна.
И в финале, когда у всех разбита жизнь, Надя разбивает
окно и, рухнув на кровать, «сжав веки, качает
головой и повторяет все одно: „Что делать? Ну что
делать? Ой, ну что же делать?“»
Это жесткая история о том, как люди ломают друг другу жизнь: дядя Митя — Наде, Надя — Лиде, Лида — Кириллу, Кирилл — Шуре…
Есть, правда, другой вариант пьесы. Володина в свое
время попросили приписать оптимистический последний
акт, где Надя все-таки становится актрисой,
а в Лиде просыпается нравственное чувство и она отказывается
от романа с женатым человеком Кириллом.
Мне казалось, что «приписка» отменяет драматизм. Теперь
думаю — нет, не отменяет (надо только забыть абсолютно
неволодинские финальные кадры из фильма
Г. Натансона, где наиблагополучнейшие сестры победно
шагают по Дворцовой площади). В последнем акте
возникает история еще более безнадежная: ты стала
актрисой, но даже в случае успеха общая жизнь разваливается.
Лида уходит не только от Кирилла, от тебя
уходит. Театр и жизнь несовместимы, последствия наших
«воль» непредсказуемы, а история Лиды — Кирилла
и вообще написана Володиным как безысходно-
окуджавская. Ее в нынешнем спектакле почему-то
играют под сентиментальных «Часовых любви», а ведь
она — про то самое, необъяснимое:
Он, наконец, явился в дом,
где она сто лет мечтала о нем,
куда он сам сто лет спешил,
ведь она так решила, и он решил…
Клянусь, что это любовь была,
посмотри, — ведь это ее дела.
Но, знаешь, хоть Бога к себе призови,
разве можно понять что-нибудь в любви?
<…>
И он поднялся, чтобы уйти,
И она не припала к его груди…
Жена Кирилла Шура ушла, путь к любви свободен,
не надо прятаться по подъездам, но именно в этот
момент Лида вдруг останавливается. Почему? Но непредсказуемость,
сложность в этом спектакле отменена,
здесь осенний дождь в окно не стучит, а люди,
к сожалению, мало молчат. Громко, как на пионерской
линейке, отрапортовывают свою историю Марианна
Семенова (Лида) и Роман Якушов (Кирилл). Не
ведает, что такое второй план, в своем знаменитом монологе
про филармонию, Тамерлана и учеников Екатерина
Данилова (Шура). Абсолютным пародийным
«чмо» является жених Володя (Сергей Романюк) —
между прочим, лирический alter ego А. М. Володина,
вечно неуверенного в себе. Он нелеп настолько, что
его хочется выгнать сразу, но идет долгая сцена с нелепым
пародийным танцем и цитатой из спектакля
БДТ, когда Надя крутит над головой стул.
Сцена из спектакля. БДТ. 1961 г.
Фото из архива журнала
Сцена из спектакля.
Фото В. Архипова
То, что Елене Мартыненко (Надя) дан рисунок Татьяны
Дорониной (руки, интонация), поначалу не
портит картины. Индивидуальность у молодой актрисы
другая, более жесткая, внятная, тут никакой
«клубники в сметане — Дорониной Тани», стилизация
лишь прибавляет красок. Но постепенно (именно
в отсутствие настоящего психологизма, сложности)
только стилизация и остается, тут-то она и начинает раздражать…
Они играют, намеренно стилизуясь под театр 1960-го года (прием театра в театре заявлен сразу, а потом еще удваивается в финале). Но в 60-м, кажется, играли неплохо, а тут по качеству актерского
исполнения все напоминает тот Народный театр Медынского, из которого в начале пьесы уходит учетчица Резаева…
Пафос подменил в спектакле драматизм, но и тут не соблюдена логика.
Да, никогда в нашей жизни не протрубят общего сбора по причине плохого настроения у кого-то из членов коллектива,
да, «в Портленд воротиться нам не придется никогда!» Они отчаянно поют это — «Когда воротимся мы в Портленд, нас примет Родина в объятья…» — и тут бы закончить. Потому что — ни-ко-гда!!!
Но на поклонах «Нашего театра» Окуджава поет
«Возьмемся за руки, друзья», а остальные тихо подпевают.
Позвольте, вы же играли про то, что «…нам
не придется никогда», и в этом было тоже достаточно
пафоса, но хотя бы пафоса утраты, при котором
бесполезен лирический призыв «не пропасть поодиночке»! К тому же вы только что сыграли володинскую
историю о том, как пропадают — и поодиночке, и вместе…
После спектакля я встретила в метро студентов-пятикурсников. Они ехали, отыграв очередной учебный спектакль то ли по Бунину, то ли по Чехову. «А „Старшая сестра“ — это что? Кто написал?» — поинтересовались почти дипломированные молодые актеры, прослушавшие курс истории театра с тем безразличием, к какому их обычно призывают мастера курсов и педагоги практических дисциплин нашей Академии. Конечно, пьеса Володина — чужое для них, как и Окуджава (их поколение начинало жизнь в лучшем случае с Цоя). Может, и для двадцатишестилетних артистов «Нашего театра» это все чужое?.. И все же! Как может быть чужой тихая история утери любви и утекания сквозь пальцы времени-жизни-таланта?.. Тем более — «у бездны на краю». Как не вопит их душа обо всем этом под песни Окуджавы, о котором Володин говорил, что тот был второй его половиной?…
Октябрь 2004 г.
Комментарии (0)