Все это было в другом веке, в другой
стране, в другом городе…
Когда я приезжаю в Петербург,
меня тянет во Дворец искусств (или
Дом?) на Невском. Так иногда хочется
прийти на улицу, увидеть дом,
где когда-то жил. Открываю тяжелые
двери. Останавливаюсь у лестницы.
Все реже и реже вижу знакомые
лица. Да и меня уже мало кто узнает.
Все чаще приходится с трудом
вспоминать имена людей, лица которых
знакомы, и все чаще я спрашиваю
себя — актеры они, режиссеры?
Что играли? Что ставили?
Может, это оттого, что мы перешагнули
из века в век, из одного общественного
строя вроде бы в другой
и все, что не было связано с такими
титаническими событиями, оставаясь
в прошлом, стало мельче и трудно
различимо? Тех же, кого я помню,
чаще уже нет на свете. Одни ушли
давно, другие недавно.
Вот сверху, явно из ресторана,
спускается на площадку Игнатий
Дворецкий. Невысок ростом, в ладном
кожаном пиджаке и крупно вязанном
свитере. Значит, зима и снежная
метель заметает Невский. А тут
так тепло, даже жарко. Горят какие-то
немыслимые канделябры. Здесь актеры
и актрисы. Шумные, знаменитые.
И все не проходят мимо Дворецкого, с ним здороваются, обнимают.
А он независим, важен и представляет
всем меня, громко рекомендует
и пересказывает сюжет моей пьесы.
Мне двадцать пять. Сердце замирает — вот она слава! Седые волосы
Игнатия коротко стрижены. Лицо —
раскрасневшееся, явно после коньяка.
Кого угощал в этот раз? С кем отобедал?
А с тем, чью пьесу предстояло
обсуждать в этот вечер в его мастерской.
Но если мы стоим рядом, то
обсуждали меня?.. Не помню, какую
именно пьесу, но помню и с нежностью
думаю о Соколовой, Разумовской,
Кургатникове, Злотникове, Коковкине,
Кривошее, Красногорове,
Судареве, Яковлеве, Образцове…
Это была хорошая компания. Нас
тянуло друг к другу, хотя мы не провозглашали
эстетических манифестов.
Это было литературное братство,
хотя пьесы писали очень разные.
Дворецкого настораживали смутные,
печальные, с размытым сюжетом,
с тайной недосказанности тексты.
Что-то он чувствовал в них, направленное
против него самого, хотя
втайне всегда хотел написать именно
такую пьесу. Свою пьесу «Веранда
в лесу» он принес на обсуждение
к нам в Мастерскую и предстал перед
нами таким же растерянным «молодым
автором».
Я никогда не вел дневников, ничего
специально не запоминал. Не люблю
фотографий, потому что они переживают
людей и, желтея и трескаясь,
напоминают не о человеческой
жизни, а о смерти. Но вот случайно
вспомнил фотографию, на которой
Генриетта Яновская и Дворецкий
сидят за столом, все в том же
ресторане. Это был день, когда открылся
моей пьесой «Летят перелетные
птицы» Литературный театр мастерской
драматурга. Поставила спектакль
Генриетта Яновская. Она стала
моим первым режиссером. В тот вечер
впервые в моей жизни настоящие
актеры произносили мой текст. Дворецкий
звал главных режиссеров,
чтобы услышать новую пьесу, но их
не было. «Открывшая» меня раньше
других Неля Бродская (тогда завлит
в Малом театре) привела Фиму Падве.
Помню Каму Гинкаса, начинавшего
смеяться немедленно после реплики;
его смех обгонял реакции зрителей и звучал отдельно, как шумовое оформление
спектакля. А потом Дворецкий
сделал все, чтобы никто не заметил,
что «послепремьерная» бутылка
коньяка от имени неимущего начинающего
драматурга была куплена на
его деньги. В тот вечер я стал настоящим
автором, потому что узнал, что
драматург должен не только написать
пьесу, но и угостить актеров.
Потом я уехал в Москву и все реже
встречался с «семинаристами». Я узнавал,
что в Мастерскую пришли новые
молодые авторы. И однажды позвонил
Саша Кургатников — Игнатий
Моисеевич умер.
Я приехал в Ленинград. В день его
похорон лил дождь, дул сильный ветер.
После панихиды все поехали на
кладбище. Когда мы прощались с Игнатием
Моисеевичем, рядом с его родными
стояли его ученики и держали
над гробом раскрытые зонты. Это
все, что мы могли для него сделать.
Это была запоздалая попытка защитить
его, как он защищал нас, хотя он
в этой защите уже и не нуждался.
Я до сих пор не знаю, зачем он нас
собрал? Наверно, от своего одиночества.
Название его пьесы «Человек со
стороны» неплохо выражает место
драматурга в современном российском
театре.
Октябрь 2004 г.
Комментарии (0)