МАСТЕРСКАЯ

Какой-то год… Восемьдесят третий?
Четвертый? Не помню, но точно,
что зима…

Стою в телефонной будке, набираю
номер Игнатия Моисеевича Дворецкого
и сообщаю, что вот я, такой-то
сякой-то, написал пьесу и хочу, чтобы
он ее прочитал и взял меня в свою
Мастерскую…

Мы незнакомы, я «ниоткуда». Игнатий
Моисеевич осторожно спрашивает
что-то вроде «Какую пьесу?»,
на что я нахально и по возможности
твердо отвечаю: «Хорошую». Кажется,
ему это нравится, и он объясняет,
как передать рукопись и когда ему
перезвонить.

Через какое-то время звоню, он
говорит, что над пьесой работать и
работать, но есть там что-то симпатичное, и зовет меня на занятия
Мастерской.

Пьесу (она называлась «Пятьдесят
один рубль») я писал, сидючи — после
института и некоторых приключений
— в сторожке гаражного кооператива.
Место по-своему замечательное
(частично это в пьеске отражено),
начальство и собратья относились ко
мне хорошо, но совершенно не понимали
— с чего я в сторожа-то пошел?
Я тоже не понимал. Понимал только,
что буду писать, а для этого нужно
время, место и какие-то постоянные
деньги. А еще хорошо бы стать членом
чего-нибудь официально-литературного
— чтоб не привязывались…
В основном, из этих соображений
и позвонил.

Наверное, одна из главных проблем
начинающего писать — не
столько неуверенность в своей писанине
(у кого ее вообще нет, кроме
графоманов?), сколько неуверенность
в собственном существовании.
И, прибившись к какой-нибудь
куче, легче поверить, что и ты тоже
есть в природе. Потом куча дробится
на отдельных людей, кого-то узнаешь
и видишь, кого-то не узнаешь
и не видишь в упор, но те, кого видишь,
— часть тебя…

Саша Образцов, Олег Ернев, Люда
Разумовская, Марк Галесник, Олег
Юрьев (перечисляю только тех, кто
важен был лично для меня, с кем потом
годами встречались, что-то вместе
затевали и т.д.). Про каждого из
них надо писать отдельно. Поэтому
попробую изложить только то, что
помню и понял про Игнатия Моисеевича.
Хотя, может быть, его-то я как
раз и не видел…

…Малый зал питерского СТД, куртки
на спинках кресел, люди в зале —
человек семь, дежурный свет на маленькой
эстрадке, что-то там репетируют
(капустник по поводу награждения
Шефа орденом), еще кто-то
подходит, потом появляется САМ…

Полковник в штатском.

Сначала даже показалось, что
в форме, потом сообразил, что это
пиджак такой, вроде френча, плюс
по-военному начищенные зимние
сапожки. Тщательно пробритое медальное
лицо, седые виски, соответствующая
осанка, рукопожатие,
взгляд — «настоящий полковник» из пугачевской песни (тогда еще не
спетой)…
При этом все знали, что он в свое
время сидел.

На занятиях Олег Ернев как-то
у него спросил, по какой статье, наверное,
по политической? Он брюзгливо
ответил, что ни к кому примазываться
не собирается, сидел по уголовке…

— А вы кто были?

— Медвежатник.

Ну да, это как раз для драматурга,
все то же самое: отмычки, варианты,
комбинации, маячащие совсем
рядом серьезные деньги, а в итоге —
лесоповал.

Про лесоповал он сам вспоминал
на одном из занятий — в назидательном
плане: что вот те, кто там рубил
не останавливаясь, — те выживали,
а кто больше у костра грелся — быстро
становился доходягой…

Честно сказать, не думаю, что он
весь срок «рубил не останавливаясь».
Наверняка постепенно оказался в какой-нибудь «культурно-воспитательной
части», да и слава богу — остался
жив…

Что касается нашей «культурно-воспитательной
части» при питерском
СТД (тогда еще ВТО), то там все
было очень серьезно.

Пьесы распечатывались, выдавались
студийцам на руки, читались
«глазами», а потом обсуждались.
«Посторонние» на обсуждения не допускались.

Самым интересным были не столько
обсуждения (пьесы себе и пьесы,
особых шедевров, честно сказать, не
было), сколько возникающие вокруг
них разговоры.

Считалось, что занимаемся мы
современной пьесой в широком
смысле и приветствуются все формы
и направления… Так и было (более-менее),
но, наверное, хотелось Игнатию
Моисеевичу каких-нибудь таких
«настоящих» учеников, чтобы рубили
ребята на той же делянке…

В конце одного из занятий, после
разбора очередной пьесы он говорит,
что хорошо бы нам из состава мастерской
создать бригаду — может быть
два-три человека — по написанию
сценария художественного фильма.
Про строительство ленинградской
дамбы. Единственное обязательное
условие: туда надо включить хронику
строительства — материала много,
все этапы уже сняты на хорошей кодаковской
пленке. И надо придумать
какую-то историю, которая происходит
на строительстве, и чтобы все это
на ней держалось. Он уже договорился
в обкоме партии, они обещали, что
предоставят для сценаристов специальный
«газик», на котором можно
будет хоть каждый день на эту самую
дамбу ездить…

Еще что-то говорит, вдохновляет,
предлагает варианты, постепенно
скучнея и стихая. И ему и нам постепенно
становится очевидно, что както
это не в дугу и не пойдет… Хотя,
наверное, хорошо бы, но не пойдет —
время меняется…

А оно не то чтобы менялось, но както
подгнивало, проседало, проваливалось
и осыпалось — внутрь себя…
В нем стали появляться трещины,
дыры, провалы, и в них сквозил совсем
другой воздух. Мы все это более-
менее чувствовали, а он, по-моему,
нет, или же как-то совсем по-другому…

Вот, скажем, речь заходит об Александре
Галине (он в те годы на пике
популярности). Игнатий Моисеевич
сердито говорит, что Галин — приспособленец,
что у него в пьесе (кажется,
речь шла о «Восточной трибуне») был отрицательный персонаж —
секретарь райкома партии. А ему
позвонили из управления культуры
и сказали, что в таком виде пьесу не
пропустят.

«Так он тут же — представляете?
— переделывает секретаря райкома
в председателя райисполкома!»

Пауза — ждет реакции. Мы смеемся
— довольно дружно, а он не очень
понимает — над чем?

«Если уж ты берешь секретаря
райкома, то и отстаивай свое, бейся
за то, чтобы он был секретарем райкома!
Не надо прогибаться!»

Пауза — теперь мы не очень понимаем:
да не все ли равно, как они все
называются? Понятно же…

Кроме обсуждений были попытки
«реализации». Самая яркая и, безусловно,
удачная — спектакль по
пьесе Саши Образцова «Магнитные
поля». Ставил Кирилл Датешидзе.
Спектакль помню очень хорошо: всех
актеров, как, кто, что делал… Полный (пусть и малый) зал СТД, вдобавок
состоящий наполовину из директоров
театров — как раз какой-то их
семинар, что ли, проходил, и их всех
позвали. А они пришли и все видели:
изобретательную и изящнейшую
пьесу, минимум необходимых декораций
(и расходов), роли для молодых
и немолодых актеров и т. д. — все
это они видели. Ту самую пьесу, о необходимости
которой они бесконечно
твердили (и до сих пор продолжают):
нормальная хорошая лирическая
комедия «про любовь». Пьесу не
взял ни один. Ни тогда, ни потом.

Как говорит Петрушевская, «театр
— это волшебство»…
Впрочем, это уже другая история…

Что касается Игнатия Моисеевича,
то он меня выгнал. До сих пор не
понимаю почему. Скорее всего, чего-то
я не то и не там ляпнул… На мой
вопрос о причинах он сформулировал
что-то вроде «потому что вы не
хотите писать современную пьесу».
Ну ладно, не хочу, значит, не хочу…

Как раз перед этим я отдал ему
пьесу «Забытая любовь к трем апельсинам» (выполненную в рамках задания,
объявленного в Мастерской,
— «римейк на классический сюжет»). Там, среди всего прочего, была
ядовитейшая пародия на производственную
драму, и когда я шел к нему
для разговора, то уже предчувствовал — с каким кайфом и скандалом
пойдет ее обсуждение… А может, это
оно и было?

Сентябрь 2004 г.