«Дом на Пуховой опушке». По сказке А. А. Милна
в пересказе Б. Заходера.
Экспериментальная сцена п/р А. Праудина.
Постановка Анатолия Праудина,
сценография Ксении Бурланковой

Бог умер давно, как сообщил миру Ницше.
Кристофер Робин умер недавно, в 1996 году. Он жил
долго, дожил до эпохи, когда фактуры высоких технологий, хай-тека, заменили уют английской детской. Плюшевые игрушки, постаревшие вместе
c Кристофером Робином (умереть они не могут, ведь
они бессмертны как игрушки, а как образы тем более
вечны), живут теперь в этом мире безбожия, холодных блестящих гофрированных труб из технической
фольги. В самом начале спектакля Сашка-букашка (Маргарита Лоскутникова) со скорбным лицом просит нас заупокойным голосом выключить наконец
мобильные телефоны хотя бы в траурный день памяти Кристофера Робина…

Нет хозяина, некому принадлежать, не для кого
жить. Взрослые знают: это называется депрессия.
Когда депрессия — руки и ноги ватные, как у старого мишки, и вот валяешься, никому не нужный, проворачивая в сознании ржавую пластинку: «Если бы
был Кристофер Робин, он бы сказал сейчас…» И сделал. Но — игрушки не только в руках Господа, они
всегда еще в чьих-то руках — мы знаем, как трудно
напрячь ватные мышцы и начать жить без того, кого
любили, кому привыкли принадлежать. Ведь это так
легко — для кого-то. И так трудно самому, самим…
Каждый взрослый знает, каково выкарабкиваться,
превращаться из мягкой игрушки — в самого себя.
Все мы — Винни-Пухи, как этот (Владимир Баранов),
который медленно и упорно пытается оживить мир,
где десять лет Сова не летает, похудевший Пятачок
бессмысленно смотрит вдаль водянистыми глазами, озверевший Иа-Иа механически все время куда-то везет что-то глубоко постылое — но куда, зачем,
для кого? Для кого растит Крошку Ру мрачная Кенга
(Алла Еминцева)?

В. Баранов (Винни-Пух).
Фото В. Постнова

Когда речь заходит о Праудине, можно долго и со вкусом описывать все этюды, приспособления, разработки тем, игры с детской частью зала, из которых состоит неторопливое, подробное театральное
сочинение. Но не менее интересно понять, что давно планировавшийся «Винни-Пух» — продолжение тем, которые из спектакля в спектакль волнуют
Анатолия Праудина и составляют философию его театра. «Рондо с вариациями» называлась очень много лет назад моя первая статья о Праудине. Название
не потеряло актуальности. Он все время возвращается к теме, варьирует ее, находя новые и новые варианты поворотов.

Конечно, Пух — это Праудин, как бы лукаво он
ни отрекался от лирического авторства с экрана телевизора. Из спектакля в спектакль режиссер варьирует тему мира, где Бог умер, но надо жить: от
раннего «Иуды Искариота» (№ 0 «ПТЖ») до «Урока
первого. Воскресенье» (№ 23 «ПТЖ»). Иногда его
герои брошены не Богом, а божеством (как Лариса —
Паратовым), но почти всегда они должны найти способ «жизни после смерти» и, как Сизиф, смириться,
поняв, что камень, посланный судьбой, — это твой
камень, твой крест, твоя жизнь.

С. Андрейчук (Пятачок), И. Соколова (Иа-Иа).
Фото В. Постнова

Спасением в этом мире очень часто становится
творчество, в «Пухе» эта тема тем более слышна, ведь
маленький театр Праудина в «Балтийском доме» —
это тот самый Дом, который они, брошенные игрушки, упорно строят из ничего, из производственных отходов, на маленькой опушке большого театра.
Строят свой театральный рай, над которым в конце спектакля еще и мягко иронизируют: акриловые обои
с облачками да райское дерево из тех же гофрированных труб — вот и весь их
роскошный парадиз…

Сцена из спектакля.
Фото В. Постнова

Первый печальный акт
спектакля — это творческие муки мягкого, задумчивого Винни-Пуха, собирающего на творческий подвиг жизни зашедшую
в творческий кризис игрушечную труппу. И все у него не получается, и Пух застревает, и шарик лопается, и горшок бьется…

С. Андрейчук (Пятачок), В. Баранов (Винни-Пух).
Фото В. Постнова

Сцена из спектакля.
Фото В. Постнова

Весь первый акт Пух с первым актером своей нелепой труппы, поначалу совершенно индифферентным Пятачком, пытаются медленно возродить в холодном мире жизнь. Мастерят пчел из современных стройматериалов, ищут Северный полюс, учатся играть сами (долгие годы с ними играл Кристофер
Робин). Конечно, это режиссерская лирика, и, хотя
дети смеются-заливаются, ловя кайф от сочиненной
сценической игры с предметами, мы смотрим взрослую историю о режиссерских муках.

Трудно отделаться от воспоминаний о мультфильме, звучащем в памяти леоновским голосом, но спектакль Праудина существует совсем в иных координатах. И теперь, пожалуй, не представить себе иного, чем В. Баранов, Пуха и другого Иа-Иа (Ирина Соколова). В этом упрямом ослике неясного пола и возраста сосредоточилась вся наша «коллективная бессознательная» обида на жизнь: на то, что бедствует театр, заедает тяжелый быт, десять лет без Кристофера Робина — облом за обломом. Иа-Иа тащит свою сумку на колесиках — как мы картошку, и творческие бредни Пуха вызывают только дополнительное ослиное раздражение. Иа-Иа параноидально недоверчив и одновременно трогателен — ведь игрушка… Здесь столько блистательного внутреннего юмора выдающейся актрисы, столько драматической эксцентрики!

Набитый опилками Пух терпит фиаско, в дело
вступает протагонист труппы Пятачок, решившийся на дальнее плаванье и ставший матросом на их воображаемом корабле. Но все решает, в конце концов,
не театр (и это — новый для Праудина мотив). Все
решает появившийся в коллективе молодой Тигра
(Юрий Елагин). Он влюбляется в Крошку Ру — и все
вместе игрушки создают хай-тековский рай, повесив над древом познанья крылья взлетевшей Совы
(Александр Кабанов)… Мир снова обретает смысл —
в них самих, в жизни, в любви двух молодых игрушечных существ. Этот смысл, радостный для детей,
для взрослого Винни-Пуха по сути печален, как печальна жизнь, которую каждому из нас нужно продолжать. Кристофера Робина вряд ли кто-то заменит,
но, милые игрушки, надо жить, прожить длинный
ряд дней и узнать… Чеховские мотивы здесь не произвольны: Праудин давно репетирует «Вишневый
сад», но у театра нет финансовой возможности выпустить спектакль.

Таковы нынче вариации праудинского рондо.
В предыдущем спектакле, в «Золушке», мир театра
побеждал все. В «Доме на Пуховой опушке» побеждает пришлый играющий в мяч Тигра. Здравствуй,
племя младое!

Когда премьеру «Дома на Пуховой опушке» показывали на фестивале «Арлекин», я увидела, как в антракте в буфете сидела группа наших режиссеров —
один в один Пух, Пятачок, Сова… Они депрессивно-меланхолически переживали спектакль о себе самих
и о мире, где… вообще-то Бог не умер.

Сентябрь 2006 г.