Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕТЕРБУРГА

БЕЛЫЙ. ЧЕРНЫЙ. ПЕТЕРБУРГ

Петербургские режиссеры в Хабаровске

До Хабаровска семь часов лету из Москвы. Из Питера прямых самолетов нет. Пересадки, ожидания. Далеко. Тяжело. Потом не перестроиться на семичасовую разницу во времени. Это целый рабочий день. Телефон сходит с ума. Пишет «вчера», а это когда? Мой, например, на третий день заблудился и жил по времени Новосибирска, с четырехчасовой разницей от московских курантов. Потом установил дистанцию с Москвой в два часа. И никакими силами не получалось его перестроить. Часы одно показывают, телефон другое. Бред.

И вот. Прилетаешь в Хабаровск на «краевой конкурс в области театрального искусства» (так сказано в «Положении») и видишь: что ни спектакль — то питерский. В том смысле, что наши режиссеры, художники и драматурги очень активно хабаровчанами задействованы. То ли они наш город любят, то ли мы их, то ли близость между нами какая-то особая, то ли мода. Не знаю. Но четыре спектакля из двенадцати поставлены выпускниками нашего института на Моховой (как бы он ни назывался в момент их выпуска).

Все перечисленное дает повод написать про питерский блок отдельно. Но есть и еще аргументы. Во-первых, показан действительно блок — выделяются эти работы, они другие. Во-вторых — в них есть общее. При том, что постановки очень разные, они из одной школы. Точно. В-третьих, спектакли хорошие, как на подбор, но вряд ли кто их увидит, если в Хабаровск не соберется. Законы театра «здесь и сейчас» суровы до жестокости.

Поэтому… Пишу по хронологии просмотров.

Спектакль первый. «Жизнеописания трубадуров» в Хабаровском ТЮЗе. Режиссер и автор инсценировки Борис Павлович, художник Катерина Андреева. Санкт-Петербург.

Спектакль музыкальный — так себя позиционирует, и так написано в программке. Понятно, что и не могло быть иначе, если про трубадуров. Но он музыкальный не по формальным признакам, то бишь по количеству звучащих песен, а по сути своей и по качеству исполнения.

Есть такое отдельное понятие — музыкальный, такое же эфемерное, как слово театральный. Они про одно и то же, эти слова, — про понимание ритма как ритма художественного, а не бытового, про композицию, тип строения сценической драматургии (тут она номерная, как в сюите, например), способ актерского существования без четвертой стены и с дистанцией между персонажем и его воплотителем. Эти параметры обеспечивают драматург и режиссер, а еще, как в данном случае, музыкальный руководитель. «Трубадуры» такими бы не случились, если бы не Елена Кретова. За ней был подбор музыки, и вправду «трубадурской» — XII–XIII веков. За ней — реализация через актеров представления, как она, эта музыка, могла звучать тогда и как должна сейчас. И вот эта найденная интонация — не стилизаторская, а живая, сегодняшняя, вроде бы безыскусная, такая простая и органичная при непростоте исполняемой музыки — дело абсолютно феноменальное. Эта интонация идеально срифмована с разговорной, такой же доверительной и безыскусной. Вот в чем фокус — в единстве пения и не пения, в органике сочетания средств актерской игры, в цельности сценического бытия. Актер рассказывает о своем трубадуре, его судьбе, его человеческой истории, причем исключительно любовной (как иначе может рассказать о себе трубадур, если не в описании любви к прекрасной даме?), а потом поет обо всем этом. Что может быть проще? Вышел из зала, из публики, присел на одну-другую ступеньку, которой как бы стерта граница рампы, и, обращаясь к собравшимся, поведал о своих трубадурских переживаниях. Сделал сие спокойно, даже обыденно, не без самоиронии, языком иногда вполне архаичным, иногда современным, поведал будто про себя реального… Человека? Актера? Трубадура? Как-то все вместе, одновременно и лирически.

«Жизнеописания трубадуров». Сцены из спектакля. Хабаровский ТЮЗ. Фото Н. Ивацик

В начале спектакля знаки эпохи трубадуров — рыцарская фигура в стеклянной витрине с одной стороны авансцены и дамский манекен в старинном наряде в такой же витрине с другой стороны. Вроде бы музей, и мы в нем посетители. А актеры, одетые почти как мы, ну только в более легких и светлых одеждах, чуть из другого времени года, из весны, наверное, пришли рассказать нам о тех, давно живших и чувствовавших. Исполнители так и останутся нашими современниками, увлеченными прошлым как сегодняшним, а вот витрины по мере следования за каждым рассказом будут отодвигаться постепенно в глубину сцены, пока не исчезнут из поля зрения совсем, растворятся в черном кабинете, будто уйдут в даль веков. Эти манекены уже не нужны — трубадурские истории присвоены, прожиты рассказчиками и нами как свои. Мы же влюбляемся в женатых и замужних, страдаем, переживаем, например, из-за разницы в возрасте или от ревности, спорим, делимся подробностями с друзьями, просим совета, ищем сочувствия. Вот и они… Нет, мы не отождествляем их с собой, наоборот, помним про дистанцию в тысячу лет, просто понимаем, что человечество не изменилось. В финале вдруг как-то внезапно после вязи признаний в любви и ответных чувствах звучит текст о том, что эпоха трубадуров длилась всего сто лет, а потом наступила инквизиция на ближайшие шестьсот… И все поведанные так легко и светло, так игриво и чуть наивно истории внезапно обретают какое-то особое значение. Заставляют сцену и зал объединиться в понимании ценности жизни и ее простых радостей, просто кожей почувствовать, как хрупок мир и как мало он зависит от прекрасных дам и восторженных кавалеров.

Спектакль без томительных длиннот и замедлений. Век трубадуров для создателей этого действа не связан с меланхолией, нас, наоборот, заражают энергией чужих жизней, мелькающих стремительно, как миг… И остается светлое и щемящее чувство быстротечности всего сущего и одновременно вечности.

«Жизнеописания трубадуров». Сцены из спектакля. Хабаровский ТЮЗ. Фото Н. Ивацик

Музыка трубадуров жива, и все отзвуки прошлого и будущего она в себе несет. Она так спета — просто и одновременно с многовековым знанием пройденного до сего дня пути. Будто на бардовском концерте иногда себя обнаруживаешь, только с ощущением пения более сложного и изысканного, вокала не любительского, а профессионального, чуть рядящегося под любительский. И в этом особые открытия спектакля, немыслимая дистанцированность его материала и столь же удивительная его приближенность к сидящим в зале людям XXI века. Открытия в искусстве всегда связаны с новым освоением не востребованных прежде пластов жизни и культуры. «Жизнеописания трубадуров» к таким открытиям можно отнести не потому, что о трубадурах мы не знали. Знали, но не так…

Ради собственных открытий, наверное, Хабаровский театр драмы (старейший в городе) в свою очередь создал специальную экспериментальную лабораторию. Спектакль «Аппликации» стал одним из первых результатов. Своеобразное сценическое действо по пьесе Аси Волошиной придумал и музыкально оформил Николай Русский. Оба из Санкт-Петербурга опять же. Две части спектакля — две версии одного рассказа о любви и смерти. О творчестве. Первая часть будто черная, вторая белая. Во всяком случае, так меняет свои одежды героиня. Рассказ о событиях то ли случившихся, то ли выдуманных — Ею или Им — писателем, к которому обращены все слова, звучащие в записи, произнесенные закадровым голосом. Текст вербальный очень опосредованно связан со сценическим. Спектакль не играется на традиционной сцене. Просто в комнате стоят две обитые тканью скамьи, есть стул, меняется свет, и меняется героиня. Черное платье Анна Чеботарева (Саша) сбрасывает, будто вместе с судьбой своего персонажа, — скромность, обреченность и жертвенность снимаются, как кожа, и возникает белая мужская рубашка, едва прикрывающая тело, и раскованные, даже рискованные, соблазнительные позы. Одна и та же, но другая женщина морочит голову одному и тому же мужчине — он-то (Максим Кушников в роли Писателя) как раз и остается самим собой. Вот сценический сюжет, сыгранный двумя актерами молча, только с переменами иногда понятных, иногда намеренно нереальных поз. Каждый трансформирует свое положение в пространстве и застывает, словно ожидая от другого чего-то. А другой — сам по себе. Вот она застыла на стуле, поджав ногу, вот изгибается на скамье, он корчится на полу. Прямых реакций друг на друга нет. Правда, есть нацеленность что-то донести. Но опять отклик отсутствует. Вот так он и уходит. И все. Единственное, что они делают вместе, — смеются под конец. Снимают напряжение, мнимую серьезность, и драматизм, и какую-то многозначительность лишнюю. Этот смех просто необходим. Он прямой, чуть натужный, лишенный иронии и вибрации настроений. Просто смех. Точка.

А. Чеботарева (Саша), М. Кушников (Писатель). «Аппликации». Фото О. Полонниковой

А. Чеботарева (Саша). «Аппликации». Фото О. Полонниковой

Надо сказать, это действует. Как-то включаешься — подумать, понять, проникнуться. Это важно в таких непрямых и вроде бы малопонятных опусах, когда все замысловато, все придумано, все искусственно. Может, потому, что вымученности нет, фантазия работает не напускная, органичная и явно имеющая целью про современников, таких иногда необъяснимых, что-то поведать. И ведь получается. И именно не объяснить, а поведать, оставив необъяснимое необъясненным…

Из разряда подобных сочинений — «Замок Рейвенскрофт» на большой сцене Театра драмы. Настоящий детектив по пьесе Дона Нигро. (Американский драматург Дон Нигро в фаворе у театральных деятелей Приморского края — в Комсомольске-на-Амуре идут его «Звериные истории», поставленные в духе конструктивизма, совсем не так, как у нас в Молодежном театре на Фонтанке.)

И вновь поработала питерская бригада — режиссер Михаил Лебедев, художник Наталья Чернова. Спектакль в стиле нуар. Не случайно даже на программке — птичьи клювы от Хичкока. Правда, в отличие от спектакля, который чернее черного, птицы в программке на белом фоне. А так — очень точно уловленная авторская ирония воплотилась в изысканный, изумительно красивый, тонкий сценический опус. Поставлен каждый палец, каждая интонация, установлен единый темп произнесения текстов — быстрый и будто монотонный, но разнообразный по ритму, тембрам голосов, что составляет музыку речи, соотнесенную с приливами и отливами волн собственно музыкального оформления. Все, что развивается во времени, развивается и в пространстве — каждый шаг по черной лестнице, которая занимает всю ширину сцены и почти всю ее высоту, сопрягается со звуковым отображением подъема и спада. Наворот поз, меняющееся расположение цветных фигур на черном фоне лестницы, уверенный ход по чрезмерно высоким ступеням, смены динамики и статики — переместились, застыли, чуть двинулись, заняли свои стулья сначала наверху, потом внизу лестничной громады — все выглядит исключительно эффектно и значимо, даже если ничего особенного не означает. А не означает отчасти потому, что история рассказывается витиеватая и вроде бы житейская. Суть ее в том, что полицейский инспектор расследует причины смерти одного из жителей замка Рейвенскрофт и потому опрашивает всех его обитателей. Точнее, обитательниц — пять женщин по очереди ведут с инспектором свой диалог. У каждой свои примочки — в одежде, манерах, взятом тоне. Хозяйка поместья — Валентина Любичева извивается как змея, олицетворяя собой саму вкрадчивость и сексуальную манкость. Ее дочь Гиллиан — Лидия Любимова одержима тинейджеровскими порывами и явно психически не уравновешена. Угловатая служанка Долли — Рената Хазиахметова все время тянет длинные рукава вязаной кофты, изображая из себя подчиненность и недалекость. Как выясняется, до поры до времени. Домоправительница миссис Френч — Светлана Царик то и дело взмахивает топором и демонстрирует окровавленный фартук. И лишь гувернантка Марси — Татьяна Малыгина проявляет разумную адекватность во всем. По ходу непомерно длинных диалогов постепенно выясняется, что упавший с лестницы персонаж, из-за которого в доме буквально поселяется инспектор, свалился не сам. И странно, что он был одет в белое платье. И оказывается, он имел свои отношения с милыми дамами и с хозяином, который незадолго до этого почему-то тоже скатился с лестницы. Вот из-за чего она так гипертрофирована и занимает собой все пространство сцены… Она словно весь дом, на ней обитатели замка едва ли не живут, она разрослась до единственного элемента интерьера. С нее упасть — действительно убиться, и, утверждая это, каждая жительница замка не лжет. При этом лгут все…

«Замок Рейвенскрофт». Сцена из спектакля. Фото О. Полонниковой

Пьеса построена на бесконечных разговорах, а спектакль поставлен отнюдь не как иллюстрация текста, а будто помимо него. Он основан на отношениях. Вернее, на загадках отношений, которые сокрыты и томительно долго, очень постепенно и неохотно приоткрываются, иногда полностью меняя представление о персонаже. Оказывается, выразительные по виду дамы — не те, за кого себя выдают, все имели свои личные и очень даже интимные связи с убитыми, и каждая к убийству причастна. Дальше — пуще. Инспектор — Максим Кушников (который постепенно то напивается, то трезвеет — тогда оставляет очень красиво смотрящийся высокий бокал красного вина на черной лестнице) — всех прощает… Гувернантка, которая до последнего твердила о своей невиновности, готова подарить инспектору свою любовь. Но в спектакле прекрасно действуют законы жанра, что лишает его ожидаемого хеппи-энда, — над головой инспектора Раффинга заносит топор домоправительница, она же кухарка. И мир меркнет. Финал ироничен и в духе текстов, которые бесконечно твердят героини, держа инспектора за руки так, будто снимают с креста…

Стремление ставить не слова, а их суть или то, что за ними, — отличает все спектакли. И «Яму» (пьесу В. Вербина по А. Куприну), которую поставил Егор Чернышов, оформил Никита Сазонов, а музыку написал Сергей Ушаков. Надо ли напоминать, что они из Петербурга?

На этот раз в борьбе черного со светлым побеждает белый цвет. Что вроде бы к заведению, в котором происходит действие, отношения не имеет. Обычно в сценическом варианте борделя преобладают пестрота цвета и фактуры типа плюша. А тут — ничего подобного. На сцене столики и стулья — каждый на возвышении, плюс микрофонные стойки рядом. Лобное место и одновременно обитель, отдельное свое место. И никаких кроватей и прочих атрибутов для любовных утех. Предельный лаконизм. Кабинет сцены черно-белый — подвижные вертикальные панели то усиливают белизну стен, то добавляют черноты. Героини, как водится, в исподнем. Но «как водится» — другое. Их нижнее белье вовсе не соблазнительного толка, они не вызывающие, эти лифы и панталоны. К тому же поверх них — шали, накидки, палантины из вязанья, рюшей и кружев, в которые хочется закутаться. В какой-то момент вообще кажется, что это невесты готовятся к свадьбе, осталось только платья надеть. Это уже к концу спектакля, когда проституток выгоняют на улицу и они вынуждены облачаться в черное. Одновременно это траур по погибшей подруге Женьке. Она выделена как главная героиня, как собирательница частных судеб, но все же со своей особенной судьбой. В ней, как ее играет Анна Чеботарева, разочарованность, горечь и благородство, упрямая обреченность и усталость жить. И при этом свет. Она — стержень мирка заведения Эммы Эдуардовны. А мужчины поражают своей невзрачностью и незначительностью. Они не стоят этого сплоченного женского сообщества. И только один, самый падший, спившийся и униженный, Ванька-Встанька, каким его играет Максим Кушников, — человек с душой или с остатками ее, что позволяет ему жалеть, сочувствовать, быть благодарным. И даже попытаться вернуть себе облик человека неопустившегося, чтобы потом окончательно рухнуть в горькую пьянку.

«Яма». Сцена из спектакля. Фото О. Полонниковой

Женская же сплоченность отчаянным образом проявляется в хоровом пении. Шесть песен написаны, стилизованы под лихие, удалые, задиристые куплеты и цыгански печальные романсы. Все удались как одна. Они держат тонус спектакля. Составляют важный содержательный пласт, не позволяя превратиться в череду монологов каждой героини о себе. Они обобщают, дают выплеснуться эмоции, заставляют заразиться единством чувств и переживаний. И они же, как истинные зонги, остраняют ситуацию прямым выплеском страсти в зал. Страсти по женщине — нельзя ведь так сказать? Или можно, если в библейском смысле…

Итог. Хорошо поработали наши выпускники в Хабаровске. Качественно.

Февраль 2019 г.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.