Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

АКТЕРСКИЙ КЛАСС

«ТЕАТР — ЭТО РИТУАЛ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ»

Беседу с Софией Никифоровой ведет Оксана Кушляева

Каждый год у театрального института собираются толпы потенциальных актеров и актрис, и, проходя сквозь них, легко можно предположить, кого альма-матер примет, а кого отбракует. И не потому, что лица одних, избранных, осенены многими талантами, а других, обыкновенных, нет, а потому, что, за редким исключением, театральные вузы набирают одни и те же типажи. Толпятся у дверей института дети, которым предначертано быть героинями, ожидают на ступеньках юные тела будущих героев, похожие как две капли воды на тех, что в здании напротив сейчас получают диплом.

София Никифорова — другая. Актриса театра им. Ленсовета, выпускница курса Анны Алексахиной и Юрия Бутусова, она стала одной из самых заметных актрис петербургского театра, очевидно, не благодаря этой всеобщей театральной инерции, а вопреки. И роли ее на курсе и в театре Ленсовета: Елена Вайгель в «Кабаре Брехт», Елена в «Комнате Шекспира», Хенрик в «Венчании» Гомбровича и Медея в спектакле по текстам Мюллера, Еврипида, Сенеки — созданы вне привычных рамок и ожиданий. Другой возраст, другой пол или же вообще нечто надчеловеческое — все в ее диапазоне, все по нутру. Для меня же актриса Никифорова, вольно или невольно, героиня поколения, ровесник, говорящий со сцены как бы и от моего имени. И я отправлялась на интервью, отчасти чтобы это ощущение проверить.

С. Никифорова. Фото из личного архива актрисы

Оксана Кушляева Соня, расскажи, как ты попала в актерскую профессию. Ты ведь 1988 года рождения, а это значит, что до театра Ленсовета, до театральной академии была какая-то другая жизнь?

София Никифорова О, это моя «звездная» история. Я училась на филфаке… Нет, не так, я уже с пятнадцати лет решила, что буду поступать.

Кушляева А ты сама из Питера?

Никифорова Да, я из Питера, и здесь я ходила в театральную студию. У нас в Колпино есть такой «Камерный театр»…

Кушляева Так ты из Колпино! Я тоже из Колпино.

Никифорова Серьезно? Кстати, это важный факт. Когда встречаю людей из Колпино, прямо чувствую — свои.

Кушляева Только я не знаю, что это за «Камерный театр» в Колпино?

С. Никифорова. Фото из личного архива актрисы

Никифорова Не знаешь? Тебе нужно знать! Это любительский театр, который, кажется, с 61-го года существовал в ДК «Ижорец». Туда приходили играть рабочие с завода. Театром руководила Галина Константиновна Макушина, а она — ученица самого Бориса Вульфовича Зона, так что все было серьезно. Потом туда пришел руководителем ее ученик Никита Михайлович Заволокин и стал делать театр, который больше работал с подростками. Сюда лет в четырнадцать-пятнадцать я и пришла за ручку с подружкой, которая год как переехала в наш тихий спальный район и хотела какой-то активности. А мне было очень страшно туда идти. Я из семьи музыкантов и вообще большую часть времени до этого проводила с мамой в Институте истории искусств и в Этнографическом музее.

Но вот я зашла в театральную студию, и с первых секунд со мной там что-то произошло. Я увидела настоящий театр, старенький, есть сцена, стены заклеены афишами аж с 61-го года, и какая-то напряженная атмосфера. Там мы разговаривали об этике, театральной и человеческой, о каких-то вещах глубоких, наблюдали за людьми. И я во все это полностью погрузилась. Делала упражнения, тренинги и еще тренинги, а Никита Михайлович смотрел на все это строго, внимательно и очень сильно критиковал. Он воспитал из меня этакого солдата. Было безумно интересно, и очень хотелось играть, все что угодно. А он постоянно воспитывал, правил, но все-таки любил за эту мою вовлеченность в процесс. Я действительно тогда жила от занятия к занятию. Конечно, после школы, после мучительного ада, в котором мы все там жили (мне было очень сложно в школе с кем-либо сойтись до самого подросткового возраста), казалось: театр — это совершенно другие люди. Там по-другому раскрывались все. Это, наверное, потому, что был сильный лидер, которого любили, к которому были привязаны и взгляды которого перенимали. Но это была и жесточайшая дисциплина. Кстати, Никита Михайлович очень много рассказывал нам про Додина, и первый театр, в который я осознанно пришла как зритель сама, был Малый драматический. Посмотрела спектакль «Клаустрофобия», и началась новая жизнь. Я уже перестала лелеять надежды о музыкальном училище и приняла решение поступать в театральную академию, ну или, вернее, куда-то там «в театральный». Все сразу же покрутили пальцем у виска… И Никита Михайлович мне сказал: «Соня, ты чего?» Потому что в театре я совершенно не «звездила», у меня не было одних сплошных главных ролей. Просто я была очень усидчива, приходила на занятия и делала все, мне хотелось разбираться в себе, в людях, в ситуациях, думать о том, почему то или иное происходит.

Кушляева А что вы играли в «Камерном»?

Никифорова Ну, например, у нас был «Голый король» — настоящий политический спектакль. Мне дали роль Камердинера, мужскую роль. А до этого меня все знали как пай-девочку, тут же я играла этакого злобного фашиста. Потом был спектакль «Снежная королева», где играла Атаманшу, а потом — «Чудо святого Антония» Метерлинка и роль Виргинии.

Вот, собственно, всем этим я и жила. И с шестнадцати лет начала поступать в Театральную академию. Первый раз в качестве пробы, за год до того, как выпустилась из школы. И тогда меня «брали» Барышева и Уваров. Когда оказалось, что аттестата у меня еще нет, сказали: «Приходите в следующем году». А на следующий год набирали другие педагоги — Козлов и Андреев. И просто совершенно мимо, вхолостую. Ну и я постепенно начала понимать, что не вписываюсь ни в какие типажи и никто не может меня определить. Я совсем не была уверена в своем успехе, но знала, что надо пытаться, так меня Никита Михайлович «вымуштровал». В мои семнадцать лет мы с мамой поехали в Москву, там я поступала к Райкину, и он меня тоже не взял. Комедия в том, что через четыре года я снова поступала к тем же Козлову, Андрееву, Райкину — и опять никто не брал.

Кушляева А чем ты занималась, пока поступала?

Никифорова Я поступила на филфак в Герцена, проучилась год. Там подружилась с девчонкой из Волгограда, которая мне, колпинской девочке, показала Питер таким, какой он есть на самом деле. Она сразу нашла самые злачные места.

Пока я училась в Герцена, у меня появилась большая любовь, которая училась в СПбГУ, и я к нему тихонечко гоняла на лекции на философский и на филфак. На следующее лето я опять провалилась на поступлении, очень сильно испугавшись Фильштинского, книжку которого к тому времени прочла. Я училась в СПбГУ, жила в Кузнечном переулке. Прошло шесть лет поступлений, ну и я поняла, что надо завязывать. Решила завязать с театром вообще, ушла из студии, училась себе на филфаке, думала, буду писать. И все равно театр не отпускал, жестоко не отпускал. Я знала, что идет набор на курс при театре Ленсовета, записывалась, но три раза пропускала консультацию. И вот сидела у себя на Кузнечном и за полчаса до окончания последней консультации встала, спокойно, не торопясь стала одеваться, краситься, взяла гитару и пришла за пять минут до конца. А уже все уходят, закрывают двери, я говорю: «Я, наверное, опоздала. Я пойду». Они говорят: «Нет, давайте мы вас послушаем».

С. Волков (Пьяница), С. Никифорова (Хенрик). «Венчание». Фото Ю. Смелкиной

Кушляева Неожиданно. После целого дня прослушиваний?

Никифорова Да, что-то невозможное случилось. И пропускают с консультации сразу на второй тур. Анна Яковлевна Алексахина говорит: «Вы знаете, мы набираем всего четырех девочек. Вам нужно бороться. И тем более вам уже двадцать один год. У вас уже не очень много шансов». Во мне включился воин, и я начала бороться. Ну и стала понимать, что сейчас все происходит по-другому. Во-первых, педагоги меня видели, что было уже по-новому. На второй тур пришел Гарольд Стрелков. Красивый человек, с абсолютно светлой энергетикой. И я подумала — вот у кого я хочу учиться. Потому что надоела уже прокуренная атмосфера, царящая в академии, и толпы измученных абитуриентов, сидящих на асфальте. А тут мы приходили на поступление, и о нас заботились, угощали водой, следили, чтобы нам было комфортно. Такой контраст с этими шестью годами, за которые твое эго не то что было раздавлено, а просто втоптано в грязь. Но благодаря Стрелкову, его чуткому отношению к людям, и потому что он вне системы, на этот раз все было по-другому, и это было чудо.

«Кабаре Брехт». Сцена из спектакля. Фото Ю. Смелкиной

Кушляева Вас же набирали два руководителя курса: Гарольд Стрелков и Анна Алексахина? И они к этому моменту были единой командой?

Никифорова Если не ошибаюсь, Анна Яковлевна взялась помогать Гарольду. Сейчас-то уже понятно, что она — удивительный педагог. То, что она делает, это, в общем, новый путь в театральной педагогике. Она практически как мать следила за всеми, и мы прямо как ее дети были. Обязательно интересовалась, что у нас в жизни происходит, устраивала с нами разговоры, раз в полгода собирала и индивидуально с каждым разговаривала.

Кушляева А сколько просуществовал вот такой курс под руководством Стрелкова и Алексахиной?

Никифорова Кажется, год или полтора. Гарольд исчез за месяц до экзамена, а на экзамене уже появился Юрий Бутусов.

Кушляева А вам как-то объясняли такие серьезные перестановки?

С. Никифорова (Хенрик). «Венчание». Фото Ю. Смелкиной

Никифорова Нет. Мне очень понравилось, как Гарольд ушел. На одном из занятий он просто сказал, что его на экзамене не будет, дал всем напутствие: «Давайте, я в вас верю, все будет хорошо». Я до сих пор помню тот вечер, потому что он ушел и после этого ни разу не появился в театре. Ушел по-английски. И потом появился Бутусов, никто не знал, что происходит, кто это такой? И он стал радикально менять сюжет экзамена. Стал говорить, что плохо то, что у нас считалось хорошо. Часть этюдов просто вычеркнул, часть перекроил. И тут начался другой драйв с Юрием Николаевичем. Те ребята, которых считали двоечниками на курсе и в академии просто заваливали, стали отличниками. Потому что Юрию Николаевичу нравились такие вещи, которые просто невозможно описать.

Кушляева Кто-то ушел из-за этих перемен с курса?

Никифорова Да, уходили. Для меня это было странно.

Кушляева Вообще последние годы в нашем институте связаны с уходами и увольнениями педагогов, расколами курсов, дисциплинарными отчислениями студентов. Есть ощущение, что нужны перемены?

Никифорова При всем моем восхищении, при всей любви ко многим педагогам и мастерским, чем дольше я живу, тем хуже отношусь к тому, как устроена академия, теперь институт. Раньше был романтизм — хоть босиком, куда угодно, не мыться, не спать, ставить спектакли. А теперь мне кажется, что здесь не хватает гигиены в высоком смысле этого слова. Как можно что-то создавать там, где царит бардак, где ремонт длится в течение многих лет. В СПбГУ были такие дисциплина и порядок, до которых хотелось тянуться, но я не дотягивалась. Здесь же я чувствую, что моя раздисциплинированность стала бы знаком качества. Или, как пример, что такое была первая консультация, на которую я попала: заходим в кабинет, там накурено, сумрак, и один из педагогов говорит: «Девушка, а приподнимите юбку чуть выше колен»…

Кушляева Ну а Бутусов, когда пришел на курс, он как-то вас переделывал?

Никифорова Конечно, он всю жизнь нашу переделал. Когда пришел Бутусов, я поняла, в чем звезды сошлись. Стрелков ведь нас почти наверняка по звездам набирал, по натальным картам. И это была судьба. Ну представь себе: какой-то странный курс при театре, и вдруг приходит Бутусов, ломает совершенно все наши представления. То есть если все говорят, что это так-то, то он обязательно скажет совершенно иначе. Он не нарушал программу, которая была, но в результате его отсмотра стали появляться очень интересные вещи. И он нас провоцировал своими разговорами, своими острыми наблюдениями за людьми, хотя сейчас я даже толком не могу сказать, что он говорил, потому что все сказанное мне было очень близко и понятно. Если Стрелков был для меня чем-то, к чему хотелось тянуться, личностно, человечески, то Бутусов оказался совершенно созвучен. Многих он сбивал с толку, заводил в тупик: «Почему он так говорит, что он этим хочет сказать?» Меня никогда не сбивал, только вдохновлял, но у меня не всегда получалось в работе его зацепить.

Абсолютно сразу проявилось его разное отношение к актерам и актрисам. Если актриса была красивая или нравилась внешне, он смотрел все ее этюды с большим удовольствием и никогда не ругал. Мне пришлось брать какими-то другими вещами. Только потом я стала использовать женскую привлекательность как метод. Настоящий прорыв в отношениях с курсом случился, когда Бутусов посмотрел наш экзамен по вокалу, который был по Курту Вайлю, и сказал, что хочет с нами делать спектакль. Тогда он уже успел выпустить «Макбета. Кино», и мы всем курсом на каждый спектакль приходили плясать, это было импровизационно рождено, когда мы смотрели предпрогон. Вообще, как только случился «Макбет», стало что-то происходить в театре, появились новые лица, появился, например, Гриша Чабан. Я актера на звук определяю, и вот у него какой-то такой особенный голос и странное лицо. Я поняла, что Юрий Николаевич тоже реагировал ухом на такие вещи. И появилась в его спектаклях Лаура и ее голос. И вокруг все стало стильно, красиво. Не игра в театр, а театр по-настоящему.

Кушляева А что такое для Бутусова красивая женщина, вообще красота, он как-то это формулировал?

С. Никифорова (Елена). «Комната Шекспира»

Никифорова Главное, что он формулировал: быть живым. И мы поняли, что персонажа нужно искать где-то в себе. Чтобы не быть «человеком при сапогах», как он говорил. И когда я думаю о персонаже, решаю: «Здесь я должна быть очень красивая; а здесь не красивая, а старая». Сформулировала, а потом изнутри себя это достаешь, не превращаешься в куклу, а изнутри достаешь эту красоту. Бутусов всегда на это реагирует. Ему очень важно, чтобы женщина была красивой. То есть женщина на сцене в первую очередь должна быть красивой.

Кушляева И при этом Бутусов нередко распределяет актрис на мужские роли.

Никифорова А почему? Потому что женщина в мужском костюме выглядит безумно сексуально.

Кушляева То есть это не столько мужские роли, сколько мужской костюм?

Никифорова Просто женщине идет мужское. Она сразу становится еще более притягательной, более хрупкой и одновременно более сильной. Это такие качели. Просто я уверена, что Бутусов должен хотеть женщину на сцене. Вот если он ее не хочет — все, ее не существует. Поэтому, когда ты приходишь на его спектакли, женщина ты или мужчина, все равно, ты возбуждаешься во всех смыслах. И я для себя проводила тоже некие опыты: когда мне какой-то текст казался очень важным, но я не понимала, как его читать, то приносила себя на репетицию очень красивой. И процесс шел интуитивно, ведь Бутусов не делает никаких разборов, включаются только интуитивные вещи.

Кушляева Про Бутусова понятно, а как потом шла работа, как находился общий язык с другими режиссерами?

Никифорова Сложно после Бутусова с теми, кто требует от тебя какой-то школы, разбора. И часто можно услышать от «бутусовских» артистов: «Да что мы с вами обсуждаем, давайте уже делать!» «Застольный период», разговоры — им кажется, что все это пустой звук. Ну вот, например, работая над «Медеей» с Евгенией Сафоновой, мы очень много разговаривали.

Кушляева А как работает режиссер Евгения Сафонова?

Никифорова Очень последовательно. Для меня самая мощная работа на сегодняшний день была с ней. Женя предложила определенную схему репетиций, я ее приняла, и мы стали работать. Это было что-то совершенно другое. Она человек последовательный, логичный, и это очень здорово. Бутусов нас разбудил, встряхнул — «Очнитесь!», разрешил нам абсолютно чистое творчество. Он говорил: «Разберись с этим сам, пожалуйста, а мне ничего не объясняй». Разобрался вроде бы, а второй раз не получается так же. Он начинает все менять, мучиться, он все время хочет первичности. Но в какой-то момент все равно первичность уходит. Эту первичность он всегда провоцирует, меняет порядок этюдов. В «Кабаре Брехт» у меня этюды один за другим шли, и я поняла, что такое харизма бутусовских спектаклей. Когда ты влетаешь, по секундам переодеваешься на следующий этюд и снова на сцену. Через четыре года он один этюд убрал, и я почувствовала, что мне неинтересно играть. Спустя какое-то время недостающий этюд вернули, и опять появилась энергия.

С. Никифорова (Медея). «Медея». Фото Ю. Смелкиной

Кушляева А Сафонова?

Никифорова А она говорит: «Мне хотелось бы исследовать это и это…» У нас был текст Хайнера Мюллера, и мы сначала занимались филологической работой, считали, сколько раз в тексте звучит местоимение «мое» и «твое», сколько раз и в какие моменты появляется, например, имя Ясон. Потом я приносила пробы на отдельные слова. А текст Мюллера — он как Белый карлик, древняя и очень плотная звезда, то есть он отжатый, концентрированный, нет ни одного лишнего звука. И мы шли от слова к слову, к нескольким словам и к тексту. Были бесконечные пробы и ассоциации. Многие зрители недоумевали, почему Медея говорит так странно, как будто у нее ДЦП или еще что-то. А у нас была совершенно четкая ассоциация. Героиня держит зеркало и говорит: «Твое предательство вернуло мне глаза». То есть Медея наконец очнулась. И увидела, осознала, что они сделали. До этого она словно бы вообще не видела и не говорила.

Кушляева Получается, это обретение речи заново?

Никифорова Да, она увидела себя со стороны, так язык и родился. И звучание слова целиком отражает суть сказанного. Вообще я с Женей вышла на новый уровень, и мы с ней такой путь прошли, что уже кровью связаны.

Кушляева В русской театральной традиции есть такая странная склонность у актеров — каким бы ужасным персонаж ни был, все же немного его оправдать, сделать симпатичнее, и в этом столько простого желания нравиться зрителю. Ты как будто совершенно не боишься ему не понравиться.

Никифорова Изначально в моей природе этого нет — я не хочу нравиться специально. Но это просто моя природа. А потом, когда я стала в театре работать, подумала, а с чего это я тут должна говорить: «Смотрите, я Медея, такая несчастная». В смысле, несчастная? Да она убила брата, да она чудовище. Это с одной стороны. Но есть ее горе. А горе, оно у всех горе, и у симпатичного, и у несимпатичного. И я вытаскиваю его из себя. На самом деле это очень важный момент, надоело это все — про нравиться зрителю. Нравлюсь я чуть-чуть в «Комнате Шекспира». Почему? Потому что я там красивая. Так я завоевывала роль Елены, которая меня ну просто дико раздражала, единственная из всей пьесы. А у нас было так принято с Юрием Николаевичем, что все пробуют всех. И я подумала, надо пробовать, потому что я не могу ее понять, даже презираю в каком-то смысле. Но раз такое раздражение, значит, чем-то она меня зацепила, значит, подсознательно хочется иногда так же, как она, поступать. А назначена я была на Ипполиту, и когда стала думать об этой роли, поняла, что она для меня уже спетая песенка: темы феминизма, независимости женщин, это все уже и так со мной. Я сделала несколько этюдов про амазонку, которая отрезает себе грудь, но при этом поняла, что меня это не колышет, что здесь я уже разобралась. И тогда на репетиции «Комнаты Шекспира» я просто стала приходить красивая, зная, что никого, кроме Елены, мне играть не хочется, но при этом и воевать я за роль не буду. Юрий Николаевич быстро снял меня с Ипполиты, и приходила я на репетиции в сарафане с голой спиной, только чтобы участвовать в массовых этюдах. В какой-то момент Бутусов сказал: «Так, а почему ты не делаешь Елену?» И я стала ее делать героиней, которая несет себя как очень красивую. И я понимаю, что какой-то своей частью она очень красивая, надевает разные платья, носит их, но при этом внутри сидит корявое, измученное существо, которое разговаривает одними сплошными бесконечными монологами. То есть у нее постоянный поток мыслей, рассуждений, рефлексии, бесконечная работа сознания, и вот, оказывается, в чем мы с ней похожи. И здесь на грани «понравиться зрителю» я вытягивала эту героиню. Мне доставляло удовольствие, что я могу немножечко вас обмануть, что я сначала понравлюсь, а потом превращусь.

Кушляева А если говорить не столько о красоте, сколько вообще о базовом желании артиста нравиться, иметь успех. В этом смысле спектакли Сафоновой — испытание. Потому что на них зритель либо знает, зачем он мучается, либо нет, но вряд ли получает удовольствие.

С. Никифорова (Медея). «Медея». Фото Ю. Смелкиной

Никифорова Да, потому что у Сафоновой совершенно другие цели. И мне в этот период жизни кажется: это самое важное, что может быть в театре. Да, я получаю удовольствие от разных вещей, но театр — это другое, театр — это ритуал, черт возьми. И это честный ритуал. Потому что надо показывать вещи такими, какие они есть. Похоть, предательство, страсть — что тут может понравиться? Меня очень перекроил этот материал, я поняла, что надо нести ответственность за свои слова и поступки. Почему мы постоянно наступаем на одни и те же грабли, почему есть ощущение неразрешенности, неблагополучия? Потому что не взяли ответственность, не отработали горе. Мне очень нравится эта мысль у Александра Эткинда, что горе должно отрабатываться и все, что мы натворили в двадцатом веке, тоже.

Я, когда начала работать над «Медеей», поняла, что мне в «Венчании» Гомбровича играть, и стала писать Бену (Беньямину Коцу, режиссеру спектакля. — О. К.), что не про какие это все не про традиции, а про то, что Хенрик (главный герой спектакля, роль которого играет София Никифорова. — О. К.) говорит: «Здесь не венчание, похороны здесь». Я это интуитивно чувствовала. Почему мы говорим про эти гребаные традиции? А чтобы не замечать, что лежит один огромный труп, то есть множество непогребенных трупов. Мы еще их не захоронили, мы это не отработали. Медея говорит: «Ты еще слышишь крики Колхиды», и Хенрик говорит, что здесь нужно устроить похороны. Вот что такое ритуал на самом деле. И Медея устраивает этот ритуал, то есть возвращение, стирание себя, стирание своего пола и своего продолжения. Ей нужно отказаться от этих детей, потому что это не только дети, это поколение, это определенное мышление, которое иначе будет жить дальше.

Я не хотела трогать эти темы, признаюсь, не хотела. Но что-то произошло, в «Брехте», в «Венчании», в «Медее». Я читаю тексты Брехта про войну, и они меня задевают. В «Венчании» сначала сработал импульс Гамлета сыграть, почти Гамлета. А сейчас я чувствую Гомбровича как незакрывающуюся рану, впрочем, и Мюллера так же. Я поняла, почему все эти тексты ко мне пришли. Сафонова осознанно со всеми этими темами работает, а я интуитивно прихожу к темам ответственности и долга. Потому и Брехт для меня был событием, не только как спектакль. Мы в первый раз чисто и по-детски говорим о войне и ответственности за нее. Да, и если вы хотите спектакль о войне, приходите на «Медею», это о войне как она есть. Я не буду бороться со зрителем, я понимаю, что ему сложно, и мне тоже сложно, но нужно отрабатывать, кто же это будет за вас делать?

Январь 2019 г.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.