«Сказ о потерянной земле». Г. Онуфриенко.
«студия десять» (Москва).
Режиссер Александр Чеботарев, художник Алиса Школьникова.

Фильм «Кубанские казаки», снятый Иваном Пырьевым в 1949 году, начинался с энергичной, яркой песни — песней же и заканчивался, представляя собой по жанру оперетту. Со всеми жанровыми признаками: яркими красками, веселыми плясками, задорным и победительным настроением, отсутствием серьезных конфликтов и — роскошью урожая. Такая музыкальная идиллия про изобилие, в том числе пищевое: вполне законная черта и времени, и комедийного жанра — как жанра побеждающей витальности.

Сцена из спектакля.
Фото — Женя Колесова.

Спектакль Александра Чеботарева «Сказ о потерянной земле» тоже начинается с музыки. И на сцене тоже — казаки. Они опознаются по кубанкам, усам и шароварам, но в их черно-красных костюмах и экспрессивном гриме очевидна стилизация. Это не попытка воссоздания исторически достоверного образа, а размышление по мотивам — из театральной современности.

Краснодарец Александр Чеботарев, выпускник режиссерской магистратуры Виктора Рыжакова, не в первый раз обращается к теме южнорусской идентичности. В краснодарском Одном театре идет его спектакль «Понаехи», посвященный миграции на Кубань. Да и поставленный им там же «Урожай» Пряжко, с бесконечными яблоками, был в чем-то оммажем изобилию южных садов.

Спектакль «Сказ о потерянной земле» стал результатом работы Чеботарева с актерским курсом Рыжакова, выпускниками 2024 года, объединившимися под названием «студия десять». Первый эскиз на эту тему был поставлен командой в августе 2025 года; потом авторы спектакля ушли в исследование, был написан новый текст, и, наконец, в марте 2026 года прошла премьера — в здании «студии десять» на Трехгорной мануфактуре.

В отличие от самоопределения, скажем, татар или коми, южнорусская и, точнее, кубанская идентичность в современном театре пока не получила системного осмысления. В Краснодарском театре драмы не так давно шли «Кубанские казаки», поставленные Кириллом Стрежневым, — вполне традиционный перепев старого мифа об изобилии и счастье. В Музыкальном театре того же Краснодара — «Наш маленький Париж», масштабное полижанровое сказание об истории дореволюционного Екатеринодара по ностальгическому роману Виктора Лихоносова. Но это все — о прошлом, а не о настоящем.

Сцена из спектакля.
Фото — Женя Колесова.

Кубанская идентичность — это и правда непросто, говорю как краснодарка в третьем поколении. Что такое кубанец? Это у кого «г» фрикативное? Или густой загар? Или есть домик на море? Или у кого в предках казаки?.. У меня вот нет.

Последовательную работу в исследовании южной идентичности ведет фонд Олега Дерипаски «Вольное Дело», неизменно включающий в работу своих казачьих фестивалей театральную составляющую. Из театральных лабораторий, которые проводились фондом с 2022 года, вышли шесть спектаклей в театрах Юга России, среди которых два — на основе исчезающего кубанского наречия, балачки.

Но вернемся к «Сказу о потерянной земле». Режиссер отталкивается от мифа, созданного Пырьевым, и первая часть его спектакля — оммаж «Кубанским казакам». Но если в фильме — бесконфликтная драматургия, борьба хорошего с лучшим и соцсоревнование, то Чеботарев добавляет в спектакль измерение конфликта, причем конфликта трагедийного. Ведь казачество к середине XX века пережило расказачивание, то есть изведение «под корень». Или — не пережило?

Что такое «советское казачество», не оксюморон ли это?

Небольшая коробка сцены затянута по стенам фотообоями с облачным небом, которое отражается в зеркальном полу: буквально жизнь в раю. На сцене микрофонные стойки, ударная установка, человек с гитарой; всего девять человек. Кто в кубанке, а кто и без, кто в кожанке, кто в безрукавке, кто в ушанке, кто в мини-кокошнике (для справки: на Кубани их сроду не носили).

Сцена из спектакля.
Фото — Женя Колесова.

Спектакль начинается знаменитой гоголевской цитатой о казачестве: «Его вышибло из народной груди огниво бед». Далее — в рок-н-ролльной аранжировке — звучит песня, открывающая фильм Пырьева: «Урожай наш, урожай». Здесь еще можно увидеть этакие «старые песни о главном»; но от «народных» танцев к финалу номера артисты переходят к рубленым движениям марионеток.

Вот экспрессивная героиня в черной ушанке (Лиза Оглоблина) под психоделическую гитару дает историческую справку о высадке черноморских казаков на берегах Тамани, о двух веках казачьего присутствия. Это речитатив с экспрессивным припевом: «Солнце давит, солнце жжет…» В тексте много остроумного. Так, казаков на Кубани встретят «комары с твердой гражданской позицией». Выдана база о том, что такое кубанский миф: «Колхоз, в котором реальность чуточку лучше, чем она есть, а счастье чуть возможнее, чем вообще допустимо при естественном освещении».

Дальше начинается «наш маленький колхозный мюзикл», а в действительности — настоящая рок-опера по мотивам «Кубанских казаков». Артисты «студии десять» играют на музыкальных инструментах, свободно переходят от рэпа к лирическому многоголосью, от рок-вокала к народному пению, создавая мощный жанровый сплав драматического и музыкального театра. Вся музыка сочинена артистами.

Тексты «арий» и отсылают к героям «Кубанских казаков», и представляют форму грустно-юмористической рефлексии над их мышлением. Реплики доходят порой до комедии абсурда: «Усы — это форма устойчивой линии лба! Они — дисциплина, они — производственная судьба!»

Сцена из спектакля.
Фото — Женя Колесова.

Романтический Гордей Гордеич Ворон (Тимофей Бенедиктов) поет: «Если спросят, счастлив ли ты, отвечу: показатели выше районной черты!» Галина Ермолаевна в красных шароварах (Саша Ах) кричит суровым речитативом, до хрипа: «И если спросят, счастливы ли вы, отвечу: стабильность важнее красивой молвы». Окающая Даша Шелест с кружочками румян (Маруся Беликова) пропевает: «Любовь не внесли в производственный годовой счет!» Прочерчены и основные романтические линии, подчеркнутые мощными гитарными рифами.

Проникнутый иронией, спектакль в то же время не чужд и толики любования этим наивным мифом — мифом о плодородной земле и честных тружениках, как один красивых и молодых.

Но когда все собрались на ярмарку и радостно слэмятся по этому поводу, вдруг появляется человек в фуражке и эполетах: «Правильно ли я понимаю, что у вас тут происходит какая-то казачья дискотэка?» Это функционер-идеолог: в фильме смешной счетовод, в спектакле эта фигура становится угрожающей. «Я много езжу и могу сравнить… У нас — все хорошо!.. Веселиться мы, конечно, можем, даже должны, но в пределах разумного…»

Сцена из спектакля.
Фото — Женя Колесова.

Выйдет нетрезвый человечек, отдаленно напоминающий Гоголя (Алесия Некрасова), прикопается к гитаристу: «Кто ты, мальчик? Ты кто есть?.. Ты функция! Тебе как актеру это не должно быть интересно!» А тот, в поисках самоопределения, произнесет растерянно: «А я хто? Я казак!»

Этот проблемный вопрос ведет к центральному, для меня, эпизоду спектакля: это «казачий алфавит». На каждую букву русской азбуки, под музыку артисты динамично выкрикивают понятие, его контекстуальное определение — и исторический комментарий к нему. «А — атаман: это тот, кого больше нет. Атаманская власть в кубанских станицах упразднена в 1920-е годы». «Д — двор. Это маленькая казачья крепость. Казачество как сословие у-празд-ня-ет-ся». «Л — лошадь. Это половина казака. Традиционное конное хозяйство исчезает». «П — присяга. Это когда казак говорит правду. Традиции старинного казачьего круга уходят». «Ч — чухаться. Это когда казак немного опоздал. Часть казаков оказалась в эмиграции».

«Казак или ряженый?» — это, пожалуй, один из главных вопросов постановки. Он раскрывается в диалоге: а как узнать, что ты казак? Зависит ли это от признания других казаков? Или от казачьей формы?.. И от вопроса «кто ты такой?» герой приходит к более важному: «А кто я такой?..»

Во время псевдоантракта, заполненного музыкально-певческой импровизацией Кости Фридовского, со сцены исчезнут музыкальные инструменты — и рассыплются по ней яблоки.

Сцена из спектакля.
Фото — Женя Колесова.

Первая часть спектакля насыщена сменой ритмов, текстом, движением. Вторая часть — уже медитативная и «разговорная». Лениво лежащий в яблоках усач, пародируя простонародный «южный» выговор, рассказывает об истории и смысле слова «казак». В той же деланно простой манере говорят и его выходящие на сцену собеседники, поднимая в диалогах серьезные темы самоидентификации. Называть себя — это не привычка, а «защита от пустоты»… Кто я такой?..

Выйдет и страдающий пародийный Гоголь, жалуясь, как трудно описать страну — такую огромную и такую любимую.

Агоном этой части станет диалог философствовавших лежа «вольных» казаков — и колхозников. В их комедийной, почти буддийской перепалке становится совсем не ясно, кто из них колхоз, кто казаки, кто работает и кто думает, кто лежит и кто стоит… «А шо, если лежание — это такая форма стояния?» Субъект и объект меняются местами, наступает чистый, раннепелевинский дзен: «Тогда откуда мы взялись? — Из разговора… — Тогда получается, что никто не настоящий. Тогда кто говорит? — Разговор!..»

Финальной нотой, как и в фильме Пырьева, зазвучит песня: «Наше счастье рядом с нами ходит, нам его не надобно искать».

Хор внезапно замолчит, и юноша из зала (Денис Хохрин) произнесет негромкий монолог: воспоминания о кубанском детстве, о казачьем классе и о дедушке.

И снова зазвучит та же песня, внезапно обрывающаяся на строке «нам навстречу будущее наше…».