О II Всероссийском театральном фестивале «ГиБрИд»

Гибрид — это спектакль.

Увидеть его можно только один раз и только в Каменске-Уральском в последний день фестиваля «ГиБрИд», который проводит городской театр драмы, он же «Драма номер три». Идея фестиваля принадлежит главному режиссеру театра Александру Балыкову и вмещает в себя конкурсную программу, офф-программу, мастер-классы и актерские клубы, на которые иногда пускают зрителей.

Открытие фестиваля.
Фото — архив фестиваля.

Написание «ГиБрИд» похоже на акроним, но его значение, если оно есть, известно только посвященным. С «гибридом» проще. По задумке организаторов, приглашенные участники получают домашнее задание: подготовить к показу небольшой текст. На фестивале, куда театры съезжаются на весь срок, подготовленные сцены «склеиваются» Александром Балыковым в единое зрелище, которое предшествует награждению.

Вопреки уверениям организаторов, схожая концепция встречалась и прежде. Скажем, в 2005 году на фестивале русских театров стран СНГ и Балтии «Встречи в России» уже пытались свести в спектакле-гибриде русскоязычных актеров из разных стран. Художественный результат оказался сомнительным.

Не менее сомнительным оказался и гибрид каменского скрещивания. В этот раз предметом опытов стали юмористические рассказы Чехова. Составленные вместе, эти рассказы, решенные театрами по своему усмотрению, громоздились стилистическим разнобоем, который не воспринимался как прием и, удобренный необязательностью одноразового исполнения, уводил действо в наспех замастряченный капустник.

Парадоксально, но этот незадавшийся гибрид все же сумел удивить: некоторые театры в нем проявились интереснее, чем в основной программе фестиваля: незаурядных событий на втором «ГиБрИде» не оказалось. Афишу составила в основном невзрачная театральная повседневность: были спектакли более удачные, были менее, были и такие, которые вовсе исполнять незачем — вредно для самих театров. Говоря по-цветаевски, «ни одного выстрела в лоб».

Стержневой интонацией фестивальной программы оказалась успокоительная сентиментальность, порой выписанная в пьесе, порой грубо привнесенная создателями, возможно, затем, чтобы не ранить или, чего доброго, не оскорбить ничьих чувств. Внезапность утешительного пафоса оборачивалась предсказуемо — недоумением.

Сцена из спектакля «Это все она».
Фото — архив фестиваля.

Первое недоумение поджидало уже на первом конкурсном спектакле «Это все она» Озерского театра драмы и комедии «Наш дом». В пьесе Андрея Иванова мать и сын в жизни почти не разговаривают друг с другом, но, скрытые под аватарами, становятся близки в виртуальном мире соцсетей. Сократив число персонажей до двух, режиссер Никита Золин передает текст аватаров матери и сыну. Но если молодому актеру Никите Пушкареву в роли сына одновременное пребывание в реальном и виртуальном мирах дается вполне органично, то для Анны Щербаковой, играющей мать, становится задачей непосильной. Поверх непростых отношений персонажей накладываются непростые отношения создателей с материалом. Белую картонную коробку здесь ханжески именуют «дилдо», а следом идут ва-банк рискованными (и не обязательными) символами, когда сын вытягивает из материнского чрева длинную белую простыню и наматывает на себя, словно бесконечную пуповину. В пьесе вскрывшийся обман домысливается в трагическую развязку. В спектакле неумолимое движение рока обедняюще отменено. Мать и сын сядут рядком, склонят друг к другу головы: «Как жизнь?» — «Хреново». — «И у меня». Ну, все, понимаешь, теперь наладится. Повраждовали — и хватит.

Сцена из спектакля «Путешествие на Марс».
Фото — архив фестиваля.

Пьеса Дмитрия Калинина, по которой поставлен спектакль «Путешествие на Марс» Омского Камерного драматического театра (бывший Лицейский), — это, в сущности, монолог-воспоминание о советском дворовом детстве с элементами не очень остроумного стендапа. Но автор ввел в пьесу еще несколько персонажей. Трудно сказать, чем этот текст привлек режиссера Светлану Позднякову. Все происходящее — сентиментальные картины в голове повзрослевшего Димы. Отсутствие конфликта, разумеется, не преграда, если можешь подобрать к пьесе ключ, однако режиссер предпочла обойтись иллюстрацией. А в тексте — дети, которыми — с воодушевлением гостей на свадьбе — пытаются притвориться взрослые дяди и тети. Надо обладать поистине марсианским воображением, чтобы купиться на происходящее. Особенно страшно становилось за двухметрового мальчика Куку, который уже ходит, но толком еще не говорит. По замыслу — двухлетка, по воплощению — не вполне здоровый взрослый человек. Впрочем, нас ведь предупреждали с самого начала: все, что будет на сцене, неправда. И, надо признать, не обманули.

Сцена из спектакля «Собрание сочинений».
Фото — архив фестиваля.

Эпиграфом и ипографом к спектаклю «Собрание сочинений» Русского драматического театра из Уфы взяты размышления Марка Аврелия. Что, спросишь, тебе этот римский стоик? А то, что бренны и бытие твое, и память о тебе. И если бы спектакль Алексея Логачева действительно становился вровень с этим обобщением, оставалось бы только восхититься. Ан нет! Главный вопрос — что делать с семейной библиотекой? — никого по-настоящему не интересует. Здесь вообще нет вопросов, которые искали бы решения, тревожили и побуждали к непростому выбору. У героев даже не было, кажется, никакой нужды собираться вместе. (Но раз уж собрались, давайте вспомним, что ли, старые обиды. Надо же о чем-то говорить.) Пьеса Евгения Гришковца незамысловата до нелепости, многословна и пустословна. Хотя нет-нет и почудится в ней что-то комическое. Однако поставленный без тени иронии, очень серьезно, спектакль склоняется в вялую докучную сентиментальность. «Время есть река», — цитируют создатели Марка Аврелия. В спектакле она не всколыхнулась.

Сцена из спектакля «Я — Таня Ларина».
Фото — архив фестиваля.

Пьесу Анны Гейжан «Я — Таня Ларина» должны очень любить школьные учителя литературы. Еще бы: две сестры-подростка по фамилии Ларины, которые всю жизнь между собой «срутся», становятся друзьями благодаря роману «Евгений Онегин». Дидактическая ценность налицо, ответ на вопрос «чему нас учат эта пьеса и спектакль по ней?» напрашивается сам собой. Спрашивать нужно сразу: тривиальный спектакль Александра Сысоева в Новоуральском театре музыки, драмы и комедии не запоминается ничем. Усредненная постановка в усредненном театре, созданная ради немудрящей морали: уроки литературы — к миру в семье.

Сцена из спектакля «Вий».
Фото — архив фестиваля.

«Вий» екатеринбургского «Коляда-Театра» скроен по привычным для постановщика китчевым лекалам. Здесь опять много танцуют и поют. Много и скабрезно прибаутничают. Гримасничают и заходятся ритуальной жестикуляцией. В ухабистой инсценировке не потеряно ни единого гоголевского слова, еще и прибавлено; танцев, песен, прибауток, слов, жестов в избытке, а действие топчется на месте, никакой бешеной энергией не образуя смысла. В конце концов, Вия начинаешь ждать — что того Годо. Не придет Годо. В видении Николая Коляды Вий — это другие. И на третью ночь Хома Брут, тот еще праведник, сам взалкает смерти, не желая жить с нечистью. Не с перепою ли его, родимого, так просветлило? Антикульминационный исход известного сюжета служит лишь одному: назидательно указать, что зло неистребимо и живет среди нас. Долог и тернист был путь к откровению.

Сцена из спектакля «Паразиты».
Фото — архив фестиваля.

«Мы не знали, чего хотели, а когда поняли, уже было поздно хотеть что-то другое». Это высказывание появилось в спектакле «Паразиты» московского Театра современной драматургии словно затем, чтобы афористично передать сущность постановки. На сцену выходят пятеро в масках. Останавливаются, смотрят в зал. Снимают маски. Под ними — целиком покрытые сложным гримом лица. Интригующее начало абсурдистской пьесы Мариуса фон Майенбурга о созависимости между людьми разрешается режиссером Артемом Даниным в эклектичный стилистический диссонанс, так сказать, от кабуки до Брехта за полтора часа. За этим калейдоскопом, крутящимся без передышки, размывается история, и в конце концов калейдоскоп рассыпается на цветные стеклышки и зеркала. Что остается? Стеклышки и зеркала. И никакая видеонарезка из интервью Юрия Бутусова, демонстрируемая на поклоне, не поможет сложить их в узор.

Сцена из спектакля «Слуга двух господ».
Фото — архив фестиваля.

К маске обращаются и в спектакле «Слуга двух господ» санкт-петербургского театра «ТОК». Это дипломный спектакль Мастерской Екатерины Максимовой (она же и режиссер) в Северо-Западном университете, после выпуска вошедший в репертуар театра. Вчерашние студенты играют незадачливую итальянскую труппу, которая репетирует пьесу Гольдони и для комплекта вынуждена где хитростью, где силой привлекать мигрантов, что не раз станет поводом для шуток. Играют азартно, даже на разных языках. Только никак не могут определиться, какая история важнее: запутанные отношения в труппе, от которых приходится отвлекаться на Гольдони, или репетиции Гольдони, которые постоянно идут наперекосяк. Играют обе линии (персонажей из «Слуги» в масках) как «открытую репетицию в стиле комедии дель арте». Импровизационного задора надолго не хватает, и к середине первого действия лацци уже не увлекают ни разнообразием, ни остроумием, оборачиваясь бесконечным «умножением сущностей». Или попросту умножением на ноль.

Сцена из спектакля «Рабство мужей».
Фото — архив фестиваля.

Спектакль «Рабство мужей» Ирбитского драматического театра родился из лабораторного эскиза. Взяв легкомысленный водевиль позднего Островского, созданный по французским образцам, Никита Петрищев перенес действие из салона в балаган и подал в эстетике клоунады — с нарисованными лицами и красными носами. В эскизе это наверняка смотрелось выигрышно, в спектакле же прием возобладал над содержанием, и сохраненный пунктиром сюжет не выдержал натиска цирковых аттракционов. Балаганная природа существования безупречно проявилась только у Александра Фукалова в роли непросыхающего от вина дядюшки. Погремушечная безделица, тем не менее, признана лучшим спектаклем малой формы.

Сцена из спектакля «Записки сумасшедшего».
Фото — архив фестиваля.

«Записки сумасшедшего» тюменского театра «Ангажемент» захватывают мгновенно, как стихия, и эта стихия — Екатерина Зорина в роли Поприщина. Блистательная, бесстрашная актерская работа (по праву удостоенная награды как лучшая женская роль), и поди угадай: безумец перед тобой или провидец. Другое дело, что режиссера Рината Киякова занимает не то, как от записки к записке лишается рассудка Поприщин (тот изначально помещен в палату), а сумасшествие как таковое. Это спектакль-состояние, томографическое сканирование картин в голове персонажа. Как бы ярки ни были картины — тут тебе и король испанский, и Циолковский, — как бы изобретательно ни были воплощены, они так и остаются движением сознания по кругу, будто стихию ограничили стенками стакана.

Сцена из спектакля «Палата № 6».
Фото — архив фестиваля.

Гоголем тема сумасшествия не исчерпалась: ижевский театр «Молчи и танцуй» показал на фестивале чеховскую «Палату № 6». Поставил ее Александр Дулесов, он же стал автором инсценировки, хотя, памятуя о названии театра, было бы, пожалуй, точнее говорить о либретто. Названный пластическим триллером, спектакль оказывается ближе не к эксперименту в драматическом театре, а к современной хореографии, да и первый театральный язык исполнителей — уличный танец. Притягательна каждая подробность. Зловещая поступь Никиты (Ильшат Рахматуллин). Растерянная изломанность поверженного Рагина (Александр Повышев). Нежный дуэт обитателей палаты (Мария Ерофеева и Кирилл Уласовец). Изумительное соло Громова (Евгений Ясмаков a. k. a. Монгол) — под одиноко горящей лампочкой — как торжество человека, неизменно стремящегося к свету. Или света, негасимого в человеке. Это и правда хороший спектакль. Только эпилогу нет объяснения. Обращаться в зал, сокрушаясь о том, что зритель мог испытать потрясение от спектакля, — значит обесценить эмоциональный опыт, зрителя и свой. И зачем же тогда все это было?

«Палата № 6» — лауреат в номинации «Лучший спектакль большой формы». В определенном смысле победа досталась в отсутствие конкуренции: состязание танца и драмы — предприятие небесспорное. Но драма, преобладавшая в конкурсной программе фестиваля, день ото дня оставалась серым унылым задником — с редкими-редкими всполохами.