«Фабрика фарфоровых воспоминаний».
Музей художественной культуры Новгородской земли.
Режиссер Полина Кардымон.

В древнем русском городе — Великом Новгороде — следы прошлого очень заметны. Это и церкви, организующие ландшафт и вертикали города, и потрясающей красоты и гармонии ансамбль Ярославова Дворища и древнего Торга, и река Волхов, медленно плывущая вдоль города и абсолютно соразмерная человеку, без могучей и мрачной силы уральских и сибирских рек. Иногда встречаются руинированные останки старинной кирпичной кладки, и понятно, что здесь прошлое похоронено намертво. Но вообще, когда ходишь по улицам Великого Новгорода, кажется, что прошлое где-то совсем рядом с тобой. Надо только найти портал, чтобы шагнуть туда. Для меня таким порталом оказался проект, который трудно определить каким-то термином. Спектакль? Да. Но не обычный спектакль. В нем слышны только голоса артистов. Художественная инсталляция? Да. Но ты как будто оказываешься внутри нее и перестаешь быть просто зрителем. Иммерсив? И это тоже.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Наверное, это и есть вырастающая на наших глазах мультижанровая и межвидовая коллаборация, которая называется МузейТеатр. И осуществляется она продюсерской компанией «Арт Практики» благодаря поддержке Фонда Потанина в рамках благотворительной программы «Музей без границ». В новгородском проекте «Фабрика фарфоровых воспоминаний» приняли участие Музей художественной культуры Новгородской земли и Новгородский академический театр драмы. Авторы спектакля Полина Кардымон и Егор Зайцев («Кооператив Ерог и Кардымон»), видеохудожник Елена Коптяева, художник Мари Сокол.

Наверное, нет в России человека, который не знал бы, что такое Кузнецовский фарфор. И нет семьи, в которой не хранились бы какая-нибудь чашечка или блюдо, то, что считается семейной реликвией и «осталось от бабушки», а сейчас уже «от прабабушки». А в некоторых семьях, не дотла разоренных тяжелыми временами прошедшего века и берегущих свое прошлое, хранятся почти целые Кузнецовские сервизы.

Вот о фарфоре и вспоминают в этом спектакле, который так и называется — «Фабрика фарфоровых воспоминаний». Но не только и не столько о нем. Это и погружение в запутанную и довольно загадочную историю рода «королей фарфора» Кузнецовых. Точнее, в одну из ветвей этого старинного рода, берущего свое начало аж в конце XVI века. И связанную с именем Ивана Емельяновича Кузнецова, родившегося ровно в середине XIX столетия и погибшего в 1919 году. Потому что именно он основал фарфоровое производство в Новгородской области.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Весь род Кузнецовых был фарфористами. Ах, какое красивое, звонкое слово! Никогда прежде не слышала его. Хотя мы про весь род не будем! Там много загадок и семейных тайн. Но про одну, не удержусь, скажу. После основателя рода Якова, который открыл первый в России фарфоровый завод, его сын Терентий открыл еще один — Дулевский, а потом еще и еще. После его смерти все заводы перешли к его внуку Матвею. А внук Иван не получил ничего. Даже кота в сапогах. Почему? Тайна. Но именно об этом Иване и пойдет речь в спектакле. Потому что он бился, бился и смог всего добиться.

И вот ты вступаешь в белое воздушное пространство, как в облако, и видишь впереди, на экране фарфоровую чашку. «Кузнецовскую», но не какую-то невероятную — просто чашку из семейного сервиза. И уже сердце сжимается. Господи, какие сейчас семейные сервизы? Наступило царство грубых тяжелых кружек, одинаково толстых, одинаково безобразных, одинаково огромных. Рассказ идет от имени некоей героини, наследницы старинного рода (никакого наследства, как вы понимаете, ей не досталось). Перед нами возникает — в фотографиях, видео, инсталляциях — чужая память. Мы включаемся в воспоминание, и — да! Возникает свое. Или не возникает. Если не было у тебя в детстве такой бабушки с такой чашкой. Мы слышим, как разбивается эта фарфоровая чашка, пережившая революцию. Фарфор ведь такой хрупкий.

И воспоминание тоже разбивается. На мелкие осколки. И этих осколков много. Они разные. Иногда острые, больные, могут впиться в тело и поранить. Иногда большие. И тогда можно разглядеть рисунок. А если приложить их друг к другу, получится почти целое воспоминание. Мы переходим из комнаты в комнату. Оживает старинная фотография семейства Ивана Кузнецова. Молодые женщины все в светлых пышных платьях, немного похожи на воздушные пирожные. Мужчины, их пятеро, в белых манишках с галстуками, в пиджачных парах, церемонно стоят позади. А в центре — Иван Емельянович с супругой Татьяной Михайловной, с простым, очень еще красивым лицом, скромно одетый в темное. Они сидят важные, торжественные, как люди, которые достойно проживают свою жизнь. А потом все медленно расходятся. Куда? Наверное, в небытие. Кто в ссылку, кто в голод. А кто на расстрел.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Это очень трагический семейный портрет. Сколько таких огромных семей, таких старинных русских родов разошлись в никуда, сгинули, потеряли следы друг друга… Сколько десятилетий наши бабушки и дедушки молчали, не рассказывали семейные тайны, переписывали автобиографии, боясь навредить своим детям и внукам. Выросли целые поколения иванов, не помнящих родства. Теперь за скрепы держимся, хотя держаться не за что. А вот это «фарфоровое воспоминание» пытается хоть как-то восстановить память рода. Может быть, в надежде, что и еще кто-то спохватится и уцепится за тонкую ниточку памяти, поднимет фарфоровый осколок и что-то поймет про себя, про свой род.

Командой спектакля была проделана колоссальная работа в попытке собрать из уцелевших осколков целое. В архивах, в ревизских сказках, в обрывках воспоминаний, в рассказах это целое возникает. Конечно, многое утеряно. И почти все разбито. В комнатах, по которым мы проходим, видны груды осколков. Они трагичны, когда фарфоровым водопадом льются с вертикальной стенки. Они жалки, когда лежат в грубых деревянных ящиках, предназначенные на выброс. А когда они, как хрупкие раковины на белом песке, лежат под ногами зрителей, деликатно, чуть не на цыпочках, идущих по прозрачным стеклянным коробкам, то охватывает ужас — как будто ты топчешь последние драгоценные остатки русского фарфора. Из них и состоит рассказ об исчезнувших «фарфоровых королях» исчезнувшей Российской империи. Сто один осколок.

Егор Зайцев написал настоящий художественный текст. В нем возникает история рода Кузнецовых. Повторю, одной его ветви, новгородской. В нем много чьих-то голосов. Иногда короткое воспоминание, иногда вопрос, иногда отчаянный возглас. Переписанное завещание деда, Терентия Кузнецова: четыре фабрики поделить так, чтобы младшему внуку Ивану — ни одной. Тайна. Внук Матвей с четырьмя фабриками — банкрот. Тайна. Хор купеческого рода: «Надо помочь. Но пока не получается. Может, в следующем году?» Помогает больше всех Иван, тот, кто сильно стеснен в средствах. Еще одна тайна. Из списка бабушки: что построил Иван. Честный и наивный список: «Конеферму фабрику еще одну фабрику еще одну фабрику школу школу еще школы конеферму часовню еще часовни баню еще бани богадельню еще богадельни конеферму парк еще парк и еще парки пруд и много прудов и еще много прудов и много всего и много всего другого». Звучит, как причитание, или как плач.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Острые осколки: в родной деревне Новохаритоново построил храм старой веры с фаянсовым, эмалевым иконостасом, с фарфоровым склепом, с фарфоровыми гробами для себя и жены Татьяны. Разбили вдребезги, когда пришла новая власть. Долой эксплуататора! «Час расплаты»: «Долго длилась вакханалия обогащения купцов Кузнецовых. Но грянул 1917 год! Власть большевиков, опираясь на волю трудящихся, национализировала заводы эксплуататора. Фабрика в селе Грузино получила гордое имя: „Красный фарфорист“. Там, где раньше звенели цепи, теперь гремит труд на благо рабоче-крестьянского государства». Еще один осколок: «Фарфорист красный. А фарфор разноцветный. Глупо. Так она сказала».

Еще в одной комнате картина: седой, полупрозрачный старик с развевающимися волосами, и по обе стороны — девушка и молодой человек. Они как будто уплывают на плоту. А по краям, как по берегам, — старинные постройки, а с другой стороны — хрущевские. И мрачное небо над ними. Две эпохи по обе руки старика. А он — над всеми временами.
Еще осколок: безногий инвалид Жачев из повести Платонова «Котлован» прощается с кулаками, а уплывающие на плоту кулаки прощаются с родиной навсегда. «Люди хотели навсегда заметить свою родину и последнего счастливого человека на ней».

Вот и Иван Емельянович приехал в родные места из Петрограда в 1919 году. Зря приехал, на гибель свою. Хотел защитить рабочих, у которых отбирали продовольствие, закупленное им на год. До этого пили чаи с сушками, вспоминали старое. Не хотел отдавать чекистам, встал перед ними, не пускал на склады. И рабочие встали вокруг, чтобы уже не продовольствие, а его защитить. Красноармейцы вскинули ружья. Командир стал считать до десяти. На счет два все разошлись. Кто убил Кузнецова? Да все и убили. А в другом осколке красивая легенда. Кузнецов уплыл на плоту. Стоял и смотрел на берег. И уплывал. А может, его мертвое тело уплывало. Неизвестно.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Завораживающее видео: женские руки. Художница-фарфористка Римма Синицкая (последняя, кто помнит все секреты русского фарфора) расписывает чашку классическим «кузнецовским» рисунком. Легкие касания кистью — появляется пятнышко краски, оно становится ярче, в нем проявляется цветок, завитки, тонкие линии — и вот рисунок. Он уцелел. От времени, от забвения. Память руки передавалась от одного мастера к другому, и он уцелел. Здания разрушились, люди умерли, даты спутались, а такой хрупкий фарфор не сдался. И рисунки на нем продолжают оживать. Очень хотелось забрать один осколочек. Чтобы помнить.