«Чаща».
Дягилевский фестиваль.
Режиссеры Никита Васильев и Антон Адасинский, художники Елена Яровая, Константин Соловьев и Людмила Бастрикова.

Спектакль-променад «Чаща» стал, пожалуй, самым интригующим событием Дягилевского фестиваля — в общем, богатого и на события, и на премьеры. Каждый день в 21.15 специальный автобус отправлялся от Дома музыки на заводе Шпагина, чтобы отвезти зрителей в Хохловку — этнографический музей под открытым небом.

Сцена из спектакля.
Фото — Александр Андреев.

Собрание образцов деревянного зодчества Пермского края — включая колоритную солеварню и сторожевую башню, когда-то призванную ограждать колонизаторов от башкирских набегов, — живописно расположено на холмах и граничит с рекой Камой. Именно по «Камскому морю», как называли свою реку пермяки, проходит граница между ландшафтами прирученным и диким: на другой стороне грозно простирается дремучий лес — живой реликт воспетой Алексеем Ивановым пармы. Эти выигрышные натурные особенности постановщики «Чащи» дальновидно сделали полноценными акторами постановки, хоть и не вполне им доверились. Первая часть позволяет изумиться открывающимися видами заката: это непрерывное восхождение — вначале по наиболее обжитой части музейной экспозиции (избы, амбары, колодцы — словом все, что любо глазу туриста-горожанина), потом по пролеску. Вторая — темнотой: спуск завершается на реке, по которой Жених и Невеста на огромной кровати уплывают от зрителей.

«Чаща» — это мокьюментари-экскурсия (драматург Владимир Антипов), которая перерастает в свадебный ритуал, взламывающий туристическую рамку. Зрители делятся на две группы: одну ведет историк-самоучка (Андрей Феськов), другую — краевед-любитель (Владимир Антипов), очаровательные болтуны в смешных панамках и резиновых чунях. Каждый из них характерным для метамодернистской драматургии Антипова образом обволакивает зрителей туманом псевдоисторических фактов о гогуличах — якобы жившем здесь этносе. Видимо, тут следует искать рифму с реальными обитателями здешних мест — вогулами. Или не следует. Исследования В. Проппа, А. Некрыловой и С. Адоньевой, пожалуй, тоже можно оставить в покое: хотя спектакль формально и является театрализацией обряда, он явно пытается переизобрести его законы.

Сцена из спектакля.
Фото — Александр Андреев.

У первой избы зрители встают в хоровод и повторяют движения ритуального танца за повитухой («пупорезкой» в терминологии гогуличей), а в хлеву домовой («суседко») — лысое существо с диким взором — выбирает из зрителей Жениха (Иван Решетняк). Пока две группы не воссоединятся (в другой, соответственно, из числа зрителей синхронно «выбрана» Невеста — Лаура Пицхелаури), движение вверх отдано на откуп красноречию гидов, ловко сшивающих воедино промискуитет гогуличей, Бальмонта и московский концептуализм. После того, как эстафета будет передана одетому в шкуру и украшенному приапическим носом — такой был у Антона Адасинского в спектакле «Однажды» — грозному Дружке (Александр Громыко), неряшливой Щекатихе и бритоголовым русалкам-мавкам и духам леса с набеленными лицами, историк и краевед незаметно исчезнут. Потом они вдруг появятся, но уже в разобранном виде: теперь это два пьяненьких расхристанных мужичка — грибник и травник, — что приглашают зрителей подкрепиться настойками перед дорогой вниз в составе свадебного кортежа. Впрочем, они намекнут и на третью свою личину — дескать, мы лешие, чья задача путать городских, дабы они, ни много ни мало, обрели истину.

Свадьба как лиминальное состояние рифмуется с сумерками — временем между «собакой и волком», когда границы между мирами размываются. Очевидно, по замыслу создателей, вербальное начало (гиды) должно переходить в физическое (адепты театра Derevo), а якобы случайно выбранные из числа зрителей Жених и Невеста — трансформироваться в протагонистов мистерии. Этот амбициозный замысел удается лишь частично, хотя мокьюментари-рамка, пусть для режиссера Никиты Васильева и не новая (он работал с ней в «Квартале, скрытом в листве» на нижегородском фестивале «Специфик» и в «Гипнотеатре Бранко Душича» в «Узле»), кажется и осмысленной, и талантливо исполненной Феськовым и Антиповым.

Сцена из спектакля.
Фото — Александр Андреев.

Композиционный центр «Чащи» — это момент, когда в сторожевой башне на холме распахивается дверь, оттуда валит дым и выходят потустороннего вида бритоголовые люди. Под выразительное фольклорное пение женского квартета «Цветье» — подлинного украшения спектакля — перформеры причудливо двигаются на фоне стремительно темнеющей линии горизонта. Но эпизод невероятной мощи сменяется, на мой вкус, весьма сомнительным изводом инициационного сюжета: Жениху и Невесте придется прилюдно покаяться (тренд времени?) в том, что он стал виновником смерти друга, а она потеряла ребенка. В первом случае покойник явлен в образе всадника в черном, во втором — ягненком на руках у героини, которая, к слову, в «Чаще» почти исключительно для красоты. Стоя в центре костровища и рубя дрова, Жених рассказывает лексически стилизованную под народную легенду слезливую историю о друге, утонувшем из-за соперничества в любви «к Настеньке». Сцену спасают только угрожающе застывшие вокруг Жениха русалки-мавки: под огромным серебряным шаром и в ярко-алом свете они производят впечатление той самой иррациональной силы, которая является главной пружиной действия. Вообще адепты Derevo в статике, микродвижениях, полускрытые травой — одним словом, удаленные от зрителя и явленные ему в гомеопатических дозах, — производят сильное впечатление. Жаль, что в ряде сцен эта доза увеличена до лошадиной, будучи лишенной осмысленных задач для перформеров. На спуске к зрителям присоединяется и сам Антон Адасинский — живая легенда в образе подвыпившего (кажется, речь о феноменальном состоянии, не семиотическом) говорливого шафера в эффектной фетровой шляпе, но без явного драматического целеполагания.

Сцена из спектакля.
Фото — Александр Андреев.

Собственно, спектакль движется между заботливо инкрустированными в пейзажи элементами пронзительной красоты и не всегда уместными в данном хронотопе сценическими приемами. Сказалось ли здесь режиссерское двоевластие или недоверие к перформативным возможностям сайт-специфик театра, сказать сложно, но от некоторых эпизодов «Чащу» хотелось расчистить. Например, от скачущих в квази-свадебном кураже все тех же перформеров — столь магически прекрасных в первой части и в финале.

Финал — это завораживающая живая инсталляция: замершие в скульптурных позах обнаженные русалки-мавки на крошечных невидимых лодочках застывают, отражаясь в черной глади реки, в лучах береговых софитов. Тут бы спектаклю действительно закончиться, но если что и вредит в целом любопытной «Чаще», то это пресловутая тяга к избыточной спектакулярности: в реку бросают сухой лед, и мрачные недвижные воды вдруг заволакивает белым искусственным дымом (рыбы, вы там как?).

Что же можно считать концептуальной рамкой «Чащи» (независимо от того, помышляли ли о ней создатели)? В голову приходит эскапистская литературная практика эпохи эллинизма с ее апологией природы и любовных ритуалов. Внезапно оказавшиеся подданными огромной империи, греки, помимо стихотворных идиллий, изобрели авантюрный роман, в котором последовательно избегали любой историко-топографической конкретизации. Ход времени был заменен вневременным зиянием, а внезапные и катастрофические изменения в жизни героев (и авторов) объяснялись проделками богини слепого случая Тюхе. Нарочитые необязательность и небрежность являются важными составляющими и мира «Чащи», где все совпадения, кажется, случайны. Подобная антилогика органично коррелирует с выбранным местом действия, проблема лишь в том, что природе не всегда позволяют вступить в свои права, расцвечивая (и засвечивая) ее театральными элементами, чтобы в действии не было пустот. А пусть бы они и были! Паузы, тишина — все еще та музыка, которая может конкурировать даже с виртуозным пением, а хореография ветра и травы — с танцевальной импровизацией.

Сцена из спектакля.
Фото — Александр Андреев.