«Список Паперной». Новая Голландия. Спектакль создан в рамках фестиваля «Сенокос» при поддержке Творческого сообщества МИРА, «Музея ОБЭРИУ» и проекта «Новая Голландия: культурная урбанизация». Автор идеи и сценария, режиссер Константин Учитель, художник Ольга Павлович

Соавторы и исполнители: Анна Вишнякова, Катя Минина, Анна Нечаева, Ксения Плюснина, Женя Анисимов, Иван Вальберг, Иван Капорин, Дмитрий Крестьянкин, Лёня Нечаев, Борис Павлович, Никита Хорольский, Наталия Учитель, Константин Учитель, Даниил Синицын

«Список Паперной» — спектакль-застолье. Решили и мы, следуя жанру спектакля, написать о нем в жанре застолья, спеть песни — разные, одновременно сольные и хоровые, — как поют их нам участники спектакля Константина Учителя. По очереди и вместе.

ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ

Сегодняшний петербургский театр — это «театр вольных каменщиков». Словно невидимая творческая сеть единомыслия накинута на город — и по углам-лофтам-негосам-музеям-подвалам-этажам поблескивает острыми осколками свободный театр русских умников и «охочих комедиантов». Он умен, честен, мобилен, беден, его актерские скоморошьи ватаги перетекают одна в другую, водят хоровод между разными спектаклями — и мы видим молодые лица в одном проекте, потом — в чуть измененном составе — узнаем их в другом, в третьем. Длинной вереницей они ведут за собой четвертого и пятого, Павлович — Крестьянкина, Крестьянкин — Вальберга, Учитель — Плюснину, а Плюснина уже давно побыла в «Лесу» Павловича… И так далее, включая Анисимова, Савицкую, Капранова… Вот что я имею в виду под «вольными» и под «сетью». Все вяжется «Узлами», плывет «Пароходами», а «Скороходы» позволяют ватагам двигаться дальше…

Им не надо сговариваться о главном. Они знают про главное.

Они — дети двух свободных поколений.

И они живут в этом городе.

Они играли «Исследование ужаса» Бориса Павловича и получали «Золотую маску».

Они ходили по маршруту «Старухи» Константина Учителя чуть не полтора десятилетия.

Они помнят будто своей собственной памятью, как Друскин спасал архив Хармса из-под обломков дома и шел с чемоданчиком через блокадный город.

Они знают наизусть Липавского, год гибели Введенского и — в отличие от меня — помнят, что в 1941 году в лагере Заболоцкий переводил «Слово о полку Игореве». На спектакле меня «вскрыла» почему-то вот эта документальная подробность: Заболоцкий переводил «Слово». Не помнила. Не русский умник…

Они давно знают редакции «Чижа» и «Ежа», это их мир. А теперь подробнее знакомы и с Эстер Паперной — поэтом, литредактором «Чижа», переводчиком «Знаменитого утенка Тима», на котором росли поколения. А вообще Эстер Соломоновна была не только остроумицей и знатоком несметного числа песен на разных языках (их-то и пели они на вечерах у Хармса), она была полиглот и, вернувшись в конце 1950-х годов из лагерей в Ленинград, переводила с французского, немецкого, итальянского, английского, польского и идиша.

Они живут там, где до поры свободно жили их друзья обэриуты. И они хотят жить — как те до определенной поры.

И им надо было собраться по поводу «списка Паперной». Списка песен, оставленных ею.

Собрать нас на тайную вечерю. И чтобы на белой скатерти — хлеб, сыр, яйца, вино и вода. И ничего не надо никому объяснять.

…Ну как тайную — по билетам, конечно, через кассу, и стол — человек на сто зрителей…

Парадоксальным образом вечеря впервые состоялась в Суздале на фестивале «Сенокос».

Но город, знакомый до припухших желез, конечно, должен был принять этот спектакль в себя. И принял. И он идет теперь в сияющей вечерними огнями Новой Голландии — на каком-то чудесном европейском острове посреди монохромного города, где теперь только и остается, что следовать обэриутскому правилу: собираясь за столом, не говорить о власти, о политике, а только петь…

Петь тайную свободу.

Это они и делают.

Спектакль спет этой тайной свободой: Эстер Паперная записала песни — и теперь их поют следующие… И сажают за один стол с собой — нас.

Ничего особенного. Просто они рассказывают об этих людях — как о своих друзьях, поют — перекидывая многоголосие через длинный стол, и непонятно, кто тут гость, а кто хозяин. Атмосфера интеллигентного сообщества свободных людей накрывает тебя, обнимает свободой. Ты оказываешься в каком-то тайном сговоре о понятном, а это так важно. Тебя то ли принимают, то ли посвящают… Вольные каменщики.

Можно не формулировать, а просто выключить однажды свет, зажечь свечи — и дать почувствовать после сияющего света — темноту. В которой прозвучит известие об аресте Эстер Паперной за анекдот, а потом мартиролог: кто, где и когда умер, погиб, сошел с ума. Список последних дат этих людей, певших только что песни разных народов в своей редакции, куда за ними стали приходить.

…И с той поры,
И с той поры,
И с той поры исчез…

А Эстер не исчезла — выжила и вышла. Стойкая была, веселая, ей, близорукой, в Карлаге на лесоповале все помогали.

… И в финале, после темноты, они запевают самую первую песню из ее списка. Потому что если не петь — можно сдохнуть. И пока можно петь — надо петь.

Это такой «Пир во время чумы», такая песня Вальсингама… Есть упоенье на краю, ты просто ощущаешь это, «охочие комедианты» ХХI века дарят тебе витальное бесстрашие. Пели же те? Так зажжем огни, нальем бокалы, утопим весело умы!

Кстати сказать, страх смерти, занимавший первую строку в реестре человеческих страхов, по опросам, уступил в современном обществе место страху потери смысла жизни. Песни «каменщиков» (они же «охочие», они же русские умники — в палитру ложится любое определение, потому что все — вольные) именно об этом. Не страшно — когда есть смысл.

Да, театр маленьких залов-лофтов-подвалов — не стадионы. Но мне близка мысль Ильи Пригожина о том, что в ситуации бифуркации малый сигнал может изменить траекторию системы. Вот и психолог-антрополог Александр Асмолов все призывает нас не мыслить тотальностями: важна уникальность индивидуального поступка. «Список Паперной» — уникальный художественный поступок.

Марина ДМИТРЕВСКАЯ

***

«Список Паперной» — тот, казалось бы, невозможный уже душевный опыт, который оказывается в сотни раз огромнее, чем просто «впечатления о спектакле». Его звуки, отголоски, дыхание длятся и звучат внутри тебя, просматриваешь отрывки, схваченные на телефон дрожащими руками, как воспоминание об утраченном рае.

Кирпичный зал с высокими сводами, панорамные окна во всю стену, кажется, что это пространство в Новой Голландии будто нарочно создавали под этот спектакль. За окнами ноябрьский мрак, а здесь — здесь светло как днем. Длинные столы во всю залу со светлыми домоткаными скатертями, вперемешку сидят гости и участники. Разливают красное вино из графинчиков, белые и черные хлеба ломтями лежат в корзинах, масло в масленках (клянусь, давно не чувствовала такого вкуса настоящего хлеба и настоящего масла, словно и здесь не суррогат, а то, что сделано и передано руками и из рук в руки), сухоцвет в вазах, около белых тарелочек — приборы, закрученные в крафтовую бумагу с розовым цветком сухой лаванды (тебе непременно захочется забрать этот букетик как часть этого волшебного предметного мира, созданного Ольгой Павлович, унести с собой, оставив хоть что-то в руке, как нить Ариадны, по которой сможешь вернуться обратно). Перед каждым из гостей на белой тарелочке — маленькая книжечка, распечатанный на тонкой газетной бумаге песенник Паперной.

Да, нам сразу расскажут, из какого зерна родился замысел спектакля, — о застольях обэриутов, где чудили, смеялись, пели песни, разыгрывали сценки, и именно эти песни, собранные и спетые прошедшей через ад лагерей, ссылок, войны красавицей и переводчицей Эстер Паперной, легли в основу спектакля. Но, конечно, здесь не песни поют, здесь вспоминают ту утраченную культуру, философию бытия и быта, которая окончательно обрушилась и погибла в темных тридцатых вместе с людьми, пропавшими в этой тьме. Что осталось от них? Страницы с их стихами и дневниками, несколько фотографий, воспоминания выживших. От Эстер не осталось и портрета — только голос, звучащий в финале, записанный в 80-х, пропевающий эти песни, — и голос этот, сильный, низкий, живой, своими обертонами так похожий на голос Ахматовой, оказывается одним из самых мощных свидетельств этой эпохи.

Я, конечно, опозорюсь как человек, у которого все плохо с музыкальным образованием, но напишу: как мне думается, Константин Учитель, автор идеи и режиссер, конечно, выстраивает этот спектакль по законам музыкальной драматургии, сочиняет свою ораторию, где главная тема разбивается, как ручей о камни, дробясь и переливаясь то сольной песней, то дуэтом, то голоса сливаются воедино, то вновь распадаются на свои ручейки, мы с радостью погружаемся в эту музыкальную феерию, наблюдаем за азартной перекличкой голосов, русские песни сменяются финскими, звучат идиш и английский, высокая латынь и приблатненная «Маруся». Музыкальные номера прореживают историями о той или иной песне, воспоминаниями о музыкальных пародиях или хармсовских выходках или… но вот уже «Андалузская песня» оттеняется сгущающимся в воздухе сумраком, веселые воспоминания сменяются на тревожные, настроение меняется, свет угасает, чтобы этот песенный океан, все ручьи и водопады сошлись в финале, когда трагические аккорды Баха уже не оставляют надежды на счастливый исход. Тогда на фоне огромного панорамного окна звучат тихие голоса теней, произносящих последние слова из дневников и воспоминаний обэриутов, компании безумцев, поэтов и весельчаков, которых вот-вот проглотит тьма и навсегда скроет: арест, арест, смерть, психбольница, лагерь. Все те, о ком нам рассказывали и пели два часа, они все исчезают, погибают, и пустеет пространство, и уходит с ними свет. Как кульминация — Ксения Плюснина читает «Гимн еде», который Эстер Паперная написала в лагере, то ли с гибельным восторгом, то ли с плачем, и в котором о том аде, где она оказалась, больше, чем может рассказать документальная проза.

Конечно, такой степени воздействия и погружения нельзя было бы достичь, не будь этого пространства, объединяющего всех, делающего тебя соучастниками этой истории.

Этот спектакль как ритуал. Идея посадить всех за длинные столы буквой П, за которыми прежде сиживали в деревнях, когда всем миром приходили и на крещение, и на поминки, она проста и невероятна. Все меньше столов, за которыми сейчас собираются люди, все меньше — тех людей, кого ты можешь позвать за такой стол. Образ стола в мировой культуре всегда был одним из ключевых, символ общинности и ритуала. Это и обеденный семейный стол, в центр которого ставили чугунок с кашей, кулич на Пасху, свадебных голубей, люльку с дитем, а потом — и гроб.

И в спектакле этот стол, за которым мы сидим, длинный, деревенский, исподволь прорастает до универсума, круговорота жизни — вот мы всей деревней слушаем и проживаем рекрутскую песню, провожая в солдаты белоголового пацана, вот мы уже за свадебным столом, когда подруженьки прощаются с невестой, а вот и за моряцким столом чокаемся вином, а пьяные моряки ухают и орут свои куплеты. От свадебного стола до тризны, от трактирного до стола тайной вечери с Иудиным предательством. И вот сидишь за этим бесконечным столом рядом с людьми, преломляешь с ними хлеб, и кажется, ты знаешь их давно-давно, кто-то даст тебе нож, масло, кто-то поделится вареным яйцом, кто-то поймает взгляд и улыбнется, и в этих бесхитростных действиях вновь прорастает связь людей, которой мы все сейчас лишены, мы словно заново учимся вместе дышать, любить, петь, плакать.

И в какой-то момент ты себя ощущаешь на новом ковчеге. И корабль плывет, и вся жизнь, весь рушащийся мир, он где-то там, а мы сейчас здесь, и, пока будем петь, этот корабль не остановится и нам не надо будет сходить на берег.

Совершенно невероятная компания артистов, сумевших так легко и красиво, с таким азартом и погружением провести нас через все эти каскады эмоций и историй, крадущие твое сердце без остатка, что я не знаю, как их всех описать. Ты просто влюбляешься в каждого и каждую. Это «разгул» импровизации, внутренней свободы и соучастия, ах, как же все хороши. Что, я не знала, что Женя Анисимов — чистая ртуть, сгусток энергии? Знала, но невозможно же, невозможно оторваться от его пародийного Вертинского или его кабальеро с «Андалузской ночью»… А как поется Анной Вишняковой финская песня, а этот абсолютно прекрасный нервный, подвижный, то деревенский дурачок, то хитрый белобрысый юнец, подмигивающий тебе через стол, Иван Капорин со своей скрипочкой? А неуклюже разыгрывающий пантомиму о смерти Маруси Дмитрий Крестьянкин? Я их всех назову, как можно без них всех, без Анны Нечаевой, Бориса Павловича, Наталии Учитель, Лёни Нечаева с его верной подружкой гитарой, городского пацанчика, Никиты Хорольского с его ангельским голосом, Кати Мининой, Ивана Вальберга, похитившего сердца всех девушек, оказавшихся в зоне поражения.

За каждым из них нет закрепленной роли или образа, они, скорее, ваганты и трубадуры, разыгрывающие смешные сценки и разрывающие сердца балладами на городской площади, и свобода перевоплощения и существования в этой многолюдной структуре, где есть все и голос каждого слышен, — невероятна.

Повторится ли это счастие, счастие быть внутри этого временно-пространственного континуума? Знаю одно — за него можно заплатить любые деньги, потому что у этого нет цены.

Елена СТРОГАЛЕВА

ВЕСТЬ О ЧУДЕ

Компания, собравшаяся сначала в многооконном помещении бывшей ГЭС с видом на реку Нерль, а теперь — за двумя длинными столами в просторном павильоне Новой Голландии, чтобы музицировать, петь и рассказывать (в программке сказано — «создавать новое свидетельство»), отправляет нам важнейшее послание.

Эта весть — о чуде.

Ведь чудом было возвращение из лагерного ада Эстер Соломоновны Паперной, чудом была запись на кассету ее голоса — трех десятков песен, и чудо, что они пришли к нам сегодня и стали частью жизни.

Усадить зрителей и актеров за красиво и строго накрытый стол — художник Ольга Павлович, браво! — чтобы пить вино и воду, есть хлеб и сыр, петь песни обэриутов из «списка Паперной», — что может быть проще и гениальнее этой идеи?.. Река времен протекает по этому столу, мы все на ее берегах, касаемся локтем соседа, сосед берет гитару и поет, просто встает и поет, просто сидит и говорит, и вот уже все тут, все тут, все тут: Хармс, Олейников, Введенский, Липавский, Заболоцкий, Маршак и, конечно, Эстер Соломоновна Паперная, литератор, переводчица, поэт, редактор, женщина с феноменальной памятью, помнившая тысячи песен на разных языках мира, вернувшаяся после 17 лет лагерей — «веселая», как сказано в чьих-то мемуарах, по-прежнему остроумная, только совсем седая.

Гениально и просто. Прошлое — стало настоящим, как хлеб и красное вино.
Всё здесь роднит музыка. Связывает, скрепляет.

Все артисты — и, конечно, сам Константин Учитель, придумавший и поставивший спектакль-застолье, — прежде всего — космически музыкальны.

Композиция, выстроенная Учителем, это живая музыкальная вязь. Река течет, затихает в пологом месте, обрушивается, гремя, с порогов, опять струится… Драматургия! Зритель вовлечен, покорен, очарован — захвачен с первой до последней минуты. Чутко слышит, реагирует — когда нужно, веселится и ликует, хлопает, когда надо — замирает.

«Как канули в дыму все алеуты… Так канули во тьму обэриуты». В моей голове всплыла эта песня Вероники Долиной, которую я слушала в 80–90-е годы. «Памяти Даниила Хармса». Тогда мне казалась слегка надуманной рифма «алеуты — обэриуты», и эта песня у вообще-то очень любимой Долиной не была в числе самых-самых. А вот сейчас она сама собой возникла из прошлого, из тьмы, из дыма. «Но жив же алеут на свете, и жив обэриут в поэте». Жив… Песня как будто неотсюда, а я, пожалуй, разрешаю ей войти в список, в обновленный список Паперной! Так в спектакле Иван Вальберг просит разрешения спеть «В городе Тарусе» на стихи Николая Заболоцкого, хотя песня написана гораздо позже 1930-х и за теми, обэриутскими, столами никак не могла быть спетой. «Она нам не подходит!» — строго возражает Женя Анисимов. «Да, она нам не подходит… Но мы ее обязательно споем!» — решает Константин Учитель. Он позволяет песне — быть. Влиться в общую реку. Стать частью именно этого застолья, отозваться другим песням.

Так строится этот спектакль, так завязывается его очень живая жизнь.

Ведь мало придумать общую канву: поем песни из списка… Новый порядок исполнения, не совпадающий полностью с последовательностью записанных песен, — это тоже еще не всё. Удивительно, как легко и естественно протекает сама застольная «беседа», как темы перелетают с одного края стола на другой, как чутко слышат друг друга соавторы-исполнители, иногда подшучивая, не перебивая — но подхватывая, поддерживая и продолжая. Искренняя заинтересованность в предмете разговора воодушевляет всех. С самых первых слов Учителя, который объясняет законы спектакля и вводит в курс дела, воцаряется невероятная атмосфера единения — и нет никакой неловкости, которая часто возникает (у меня) на спектаклях без линии рампы.

Драматургия сложна. Понятно, что песни чередуются с разговорами — надо ведь о многом рассказать. Тема «обэриуты и музыка» огромна, и в спектакле она дана весомо и выразительно в россыпи мемуарных фрагментов, в описании анекдотических случаев, в диалогах, вопросах и ответах, зарисовках. Важна интонация рассказа, не только факты. Вот, например, повествует Борис Павлович. Встречаются-де Паперная и Хармс на лестнице, ведущей в редакцию журнала «Чиж» (в Доме Зингера), и сразу начинают петь любимую песню по-немецки! Они ведь знали в совершенстве несколько иностранных языков! А тут идет директор издательства Чевычелов (по прозвищу Какбычегоневычелов) и впадает в ужас, потому что во вверенном ему советском учреждении товарищи поют — как же это можно! — на немецком… Модуляции голоса Бориса заменяют возможный (но излишний) комментарий.

Чередование песен сольных, дуэтных и исполняемых всей компанией; переходы от лирики к юмору; смена языков — русский, немецкий, финский, идиш и иврит, украинский и так далее; смена жанров — солдатская строевая, изысканная баллада, протяжная поминальная, городские и казачьи романсы, Бах, Гайдн, Карл Микаэль Бельман… Ритм спектакля держится на всех этих разнообразных переходах, переключения создают объем, и темы проводятся через все «каналы». О смерти, например, поется и в знаменитом жестоком романсе «Маруся отравилась», и в «Реквиеме» на слова и музыку Бельмана, и в «Русалке», переведенной Маршаком (публику невероятно заводит лихое исполнение песни английских моряков о том, как все утонули). Ироничность, свойственная обэриутам, их интерес к литературной и музыкальной пародии, колкий юмор — все это окрашивает в светлые тона первую часть спектакля. Вторая часть по настроению ближе к тризне, наш стол становится поминальным, ведь «канули во тьму обэриуты», почти все не пережили рубеж 1930–1940-х, репрессии и войну. Перипетией в середине спектакля служит протяжная, надрывающая душу рекрутская песня «Три садочка» о том, как мать провожает сына «на службицу», расстается с ним навсегда, до конца жизни… Никита Хорольский высоким тенором солирует, подтягивают все, и исконная, отнюдь не сувенирная народная песня изливает великую скорбь.

Композиционно открывает и замыкает длинный ряд поморская песня, первая из списка. «Уж ты гой еси, море синее…» — осторожно пробует мелодию Вальберг. Мерный ритм повторений «море синеё да всё солоноё, всё солоноё да всё студеноё» вызывает в воображении лодку в волнах, взмахи весел. В финале эта же песня звучит в записи, нам позволено услышать саму Эстер Соломоновну Паперную, которая поет именно так — обозначая мотив без распева. Как будто в течение двух часов мы постепенно приближались к ней и к праву познакомиться с ее голосом. За время спектакля звучат ее переводы, пародии из сборника «Парнас дыбом» и, ближе к концу, стихи, сочиненные ею в Карлаге, «Гимн еде и Нюсе Макаренко». Этот потрясающий текст — еще одна «застольная песня», в которой автор, с горькой иронией вспоминая былые пирушки, восхваляет суп, сваренный лагерной поварихой Нюсей, — Ксения Плюснина читает, а вернее — выкрикивает — не от имени тонкой интеллектуалки Паперной, а от себя самой, от всего сердца, разорванного болью за этих прекрасных чудаков «в широких шляпах, в длинных пиджаках, с тетрадями своих стихотворений».

В финале спектакля, в торжественной и светлой коде, объединяющей всех исполнителей на фоне панорамного окна, звучит хармсовская тема чуда, мечты о чуде, которое надо ждать. Только вера в чудо и может поддерживать жизнь. «Как страшно тают наши силы… Как страшно! Но Боже слышит наши просьбы. И вдруг нисходит Боже к нам». Весть о чуде уношу с собой. Вместе с коричневой салфеткой, к которой тоненькой веревкой привязан маленький сухой цветок. Салфеткой с нашего общего застолья.

Евгения ТРОПП

***

Эстер Паперная впечатывает в тебя каждую песню из своего списка. Что-то вроде египетской кладки. Несколько лет назад появился у меня этот диск с давними записями. На тризне (а это тризна) в Новой Голландии ее голос звучит — поморская песня. «Ой ты гой еси, море синеё, море синеё да всё студёноё…». Столь реальный ком, с нешуточным весом: словно по предписанию Хармса — как тот стих, что бросишь в окно — и стекло должно разбиться.

Вот в конце состоявшегося уже поминального Застолья этот ее голос — реально-мистическое явление. Не Командор с того света, но все-таки…

Да, сбились мы. Что делать нам? — Вот именно это: спектакль, задуманный и воплощенный Константином Учителем с его чудесными соратниками. Анна Вишнякова, спасибо Вам! У Паперной список не расстрельный, не донжуанский и т. д. Только песни. Здесь и хоралы — тоже песни, еще и Хармсом переведенные.

Спектаклей по песням — тьма. Но сегодня и здесь происходит что-то особенное. Артисты поют и соло, и на голоса, аккомпанируя себе на инструментах, с филигранным попаданием в стиль, жанр программно разнокалиберного материала. Можно, кажется, не конкретизировать — все уже отражено во множестве текстов об этом спектакле…

Так вот, бережное, аутентичное, профессиональное, при этом темпераментное и артистичное звучание — это именно то, что требовалось тут. От нас, сегодня. Безупречная и такая необходимая тризна.

Мощь обэриутского, фантастически-реального сверхтяжелого веса — она там, у них, и физически ощутима была в явлении голоса Эстер Паперной. Здесь же, в Новой Голландии (как и на премьере, на фестивале «Сенокос» в Суздале) — адекватное сегодняшнее эхо, поминовение! Своевременное и безупречно осуществленное наконец. Единение людей. Тризна, реквием, литургия; театр к этому пришел.

За этим стоит и давнее соприкосновение нашей сцены с миром обэриутов — и Учителя, и Павловича, и не только их. И значит — не совсем «нелюдимо наше море»!

Надежда ТАРШИС

***

Кажется, мы не знаем таких времен, в которые жизнь человека представляла бы высшую ценность, в которые человек был бы значим и важен просто потому, что он дышит, потому что он может обнять, громко рассмеяться или горько заплакать… человек значим и важен просто потому, что он есть.

Кажется, мы испытываем потребность во всем, кроме человека, и списываем «за ненадобностью» его присутствие рядом. «Котик лапку опустил в синие чернила…» — мама хранит зеленую общую тетрадь с яркими аппликациями и рисунками, на обложке большими красивыми буквами выведено «Анкета друзей», внутри — вопросы: «Что такое любовь?», «О чем ты мечтаешь?», «Какие три вещи ты возьмешь с собой на Луну?»… И моя мама знала, с чем ее друзья в подходящем случае отправятся на Луну, а с чем отправятся мои, я не знаю. Что-то случилось.

Кажется, мы потеряли точку опоры, и нас сносит. Я не верю одиночеству — оно бессильно и бессмысленно, когда специально, оно беспощадно и беспросветно, когда вынужденно — когда уходят, исчезают люди. Сиротеет, пустеет мир, и все равнодушно к короткой жизни человека.
В «Списке Паперной» сошлись все «кажется» — надо креститься, сошлись все ноты и рифмы. Сошлись, невероятно нашли друг друга люди, способные соединить свои разные, но такие близкие, родные голоса в одну очень личную песню, поднять их над жизнью, над чужим сегодня — тогда горе найдет выход, и человек почувствует силу своего голоса, услышит его звучание. Сошлись все мы, чтобы обрести друг в дружке спасение, силами общей любви проложить мосток через отвесную пропасть, чтобы каяться и смотреть в глаза соседей, обоюдно отражаясь в них.

Поэзия и музыка, составляющие существо спектакля, накрывают кирпичное пространство неосязаемым сводчатым куполом, в котором зыбким отражением мелькает преображенная прекрасным небесным сиянием жизнь, а люди, ее населявшие, — вот они, перед нами, за возрожденческим столом. Не столько важно, были они обэриутами или нет, входили в редакцию «Чижа» или нет, сколько то, какими они были. Актеры создают не идеальный, но живой, одухотворенный портрет людей, чье искусство — «песня пьющих солнце», источник любви, доброты, красоты.

Мягкая, словно покрытая пушистой кружевной белой шалью, Ксения Плюснина; звенящий, трескучий, гудящий, свистящий, жужжащий… немножко озорник и выдумщик Иван Капорин; изящный, грациозный, элегантный, важный, строгий, но готовый в один момент вспыхнуть и все это растерять Женя Анисимов; громкий, азартный, открытый и свободный Лёня Нечаев; раскатистый, протяжный, порывистый Дмитрий Крестьянкин; ясноголосый, воздушный, парящий Никита Хоральский; пытливый по-детски, одновременно сосредоточенный и непоседливый Иван Вальберг; отчаянно увлеченный тайным знанием «Алгебраического Гайдна» (и не только) Борис Павлович; ассемблирующий вкрадчивым густым колокольным голосом Константин Учитель. Создается бесконечный единый поток жизни.

Актеры, подпрыгивая и пританцовывая, проносятся меж столами, словно отрываясь от земли, как и их герои, не укорененные в своей действительности, взмывали над ней. Люди, услышавшие эту благословенную музыку, не могут оставаться друг другу чужими, это — чудо: чувство всеобъемлющей любви, желание говорить и слушать, смотреть — не насмотреться, глядеть — не наглядеться… пока мы все за одним столом. Мир этому дому.

Мария АБРАМОВА

Ноябрь 2025 г.