«Сентиментальное путешествие». По мотивам произведений В. Шкловского.
Александринский театр.
Режиссер Анна Потебня, художник-постановщик Маша Васильева.

Спектакль Анны Потебни — многообещающей выпускницы курса Юрия Бутусова — вырос из эскиза сайт-специфик лаборатории Александринского театра. Эскиз был показан в гостинице «Астория», а спектакль выпущен на камерной площадке в 7-м ярусе театра, где за сайт-специфик отвечает лишь финальный аттракцион: открываются шторы, и зрителям во всей имперской мощи является величественная квадрига Аполлона, а за ней — вид на город, который действительно сложно бросить.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Спектакль, собственно, о том, как не получается это сделать Виктору Шкловскому: «…наша культура оказалась не вывозимой за границу». Великий ученый, чьи идентичности иронически выстроены в перечислительный ряд под стать раблезианскому — писатель, теоретик литературы, приспособленец, формалист, эсер, сын своего отца, эмигрант и возвращенец (но и это еще не все, хотя и ключевое), — в спектакле прежде всего нормальный человек в ненормальных обстоятельствах. Остроумно сотканная драматургия Артура Казюханова — это фрагменты разных автобиографических произведений Шкловского, где принципом сборки являются микротемы: женщины, цирк, Берлин, ранения, Госиздат, — но все они так или иначе нанизываются на макротему — тотальный абсурд жизни в эпоху перемен. Стилистически же проза Шкловского располагается где-то между «Случаями» Хармса и прозой Бабеля.

Именно Шкловский ввел термин «остранение», и дикие события Первой мировой, Гражданской войны, эпохи Военного коммунизма остранены иронической интонацией. Так, история о том, как казак наносит голому брошенному «младенцу-курденку» смертельные удары, но каждый раз останавливается и не убивает его («не могу — жалко»), рассказывается как анекдот в ряду таких же анекдотов. Эти качели — мем смешной, ситуация страшная — и определяют движение спектакля. Название составившего основу спектакля романа Шкловского — оммаж роману Лоренса Стерна, в XVIII веке заложившему основу того, что мы сегодня называем «автофикшн». И именно у Стерна литературовед Шкловский заимствовал специфическую оптику: без авторских моральных оценок, без иерархии событий, с неизменным вниманием к подчас крошечным и парадоксально комическим деталям. Не зеркало эпохи, а дискошар. (Можно почитать прозу и драматургию экспрессионистов, чтобы увидеть, насколько иным может быть способ описания войны и революции.)

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Спектакль Анны Потебни идет вслед за авторским стилем, не только соединяя фрагменты разных произведений и отказываясь от хронологического принципа в пользу тематического, но и делегируя автобиографический текст разным персонажам, витиевато обозначенным в программке, как, например, «Официант в голове Шкловского (или Шкловский в голове Официанта)». Официант, Барышня, Студент, ЧервяК становятся аккомпанементом солирующей теме, придавая ей симфоническое, но довольно однообразное и, к сожалению, предсказуемое звучание. В том, как эти истории разыграны-пересказаны, нет ни парадокса, ни метафизики, а потому зрителю остается лишь констатировать очевидное. Актеры Александринского театра виртуозно и в высоком темпе — как умеют в этом театре и мало в каком другом — жонглируют репликами, предметами и языками: так, Любовь Яковлева в образе манерной берлинки блестяще произносит длинный текст на немецком. Однако в самом типе существования, предложенном актерскому ансамблю режиссером, есть что-то глубоко старомодное, что переводит спектакль в регистр литературных композиций студенческих показов. Заявленный прием более-менее изобретательно, но все же иллюстрирует кошмарные анекдоты из жизни Виктора Шкловского: случай в цирке исполнен с характерными колпачками на головах и гирляндой на окнах, случай на железной дороге — с выложенными на сцене рельсами и красной бегущей строкой, случай с сахаром (у Шкловского он предмет постоянного томления, почти любовного) — с рафинадом. Кажется, их может быть больше или меньше, и это не очень-то важно в общей архитектонике спектакля.

Наиболее сильное впечатление в «Сентиментальном путешествии» производит центральный персонаж в исполнении Валентина Захарова — несомненная победа этого спектакля. Обаятельный и располагающий к себе неуловимой и неизбежной комичностью — в штаны по-детсадовски вправлена огромная книга «Сюжет как явление стиля» (главный труд Шкловского) — Шкловский-Захаров являет собой наглядный пример того самого остранения. Ибо что бы ни случилось с этим человеком в мешковатой одежде, все кажется смешным: «Остановишься, посмотришь — маленький белый осколочек вылез из раны и торчит. Вынешь». Это и есть подлинный гротеск: страшное и безобразное становится смешным, не переставая быть страшным. Доверчиво-добродушный (а ведь как убедительно Захаров играет цинизм в целом ряде других ролей!) взгляд в зал с едва заметной и чуть растерянной улыбкой: так выглядит мужество, когда «книга и жизнь переплелись».

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Из спектакля — что вообще-то удивительно — запоминаются не столько мизансцены, сколько отдельные реплики. Так, когда Шкловского прячут в архиве, ему предлагают в случае обыска шуршать и говорить, что он — бумага. С главным героем «Сентиментального путешествия» постоянно внезапно что-то случается, а он бежит и бежит дальше. Он не приветствовал войну, но пошел добровольцем на фронт; он приветствовал Февральскую революцию и оказался вне закона после Октябрьской; он красил волосы для конспирации, прятался, спрыгивал с поезда, бежал по льду залива в Финляндию, потом бежал из Европы обратно и снова прятался. Обо всем этом в спектакле разыгрываются этюды. И если в театральном смысле «по гамбургскому счету» — еще одна терминологическая новация Шкловского — анализировать их не слишком занимательно (говорю за себя и только за себя), то в литературном — неизбежно возникает любопытная аналогия с героями авантюрных романов. Их классификацию создал современник Шкловского, другой великий литературовед Михаил Бахтин, который в самое безутешное время своей жизни — запрет жить в крупных городах после ссылки привел его на станцию Савелово, где Бахтин потерял ногу, — написал «Формы времени и хронотопа в романе» (1937–1938). По Бахтину, герой авантюрного романа греческого типа — только физический субъект действия, с ним все только случается. Герой авантюрного романа римского типа по своей воле вступает в игру, но «герой в ней, по существу, не причастен быту», он играет с бытом, не принимает его всерьез и пытается от него освободиться как от низшей формы бытия. В «Сентиментальном путешествии» причудливо переплетаются оба.

Рассказывая о кошке, которой трудно грызть трупы из-за формы своего черепа, или о вожделенном сахаре, Шкловский не становится частью быта, потому что в хаосе бедствий его ведет та самая смешно заправленная в штаны огромная книга. Понимание предназначения становится фактором остранения, который позволяет отмахнуться и от высокомерного Официанта, и от уверенного в своей силе ЧервяКа-чекиста. Пытаться сохранить себя, наблюдать и ждать. Звучит как план.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.