«Случай». По киноповести К. Кеслёвского.
Театр «Среда 21» (Москва).
Режиссер Елизавета Бондарь, драматург Александр Плотников.

Фильм «Случай» польского режиссера Кшиштофа Кеслёвского, выпущенный в 1981 году, тут же был запрещен и вышел к зрителю только в конце 80-х, когда коренным образом изменилась политическая ситуация. В социалистической Польше история молодого человека, попавшего в тоталитарные лапы коммунистического режима да вдобавок общавшегося с представителями движения «Солидарность», являлась, конечно, не проходимой. Хотя с творчеством Кеслёвского всегда все было гораздо сложнее. Прошитые конкретными политическими реалиями, его сюжеты из раза в раз тяготели к обобщениям, к экзистенциальному видению мира, что, как понимаете, тоже лежало поперек искусства соцреализма. Сложность кинематографического языка, пессимистические настроения, всякие там психологические кризисы героев — все это вызывало напряг. «Случай» в этом смысле — классический кандидат на «вылет».

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Молодой человек по имени Витек, потерявший мать еще во время своего рождения, живущий в депрессивном шахтерском районе с отцом-коммунистом, под конец жизни разуверившимся в идеях всеобщего равенства, остается сиротой. Происходит слом. Прерывая учебу в мединституте, он уезжает в Варшаву, где на его пути встречаются представители самых разных социально-политических слоев, втягивающие его в свои орбиты. Перед нами этакая окрашенная легкой иронией история Вертера, только 80-х годов прошлого века, даже имена совпадают в начальной букве «В». Однако герой Кеслёвского — совсем чистый лист, парень, в общем-то, хороший и способный к наукам, но абсолютно плавающий в сложных социально-политических реалиях. Он — идеальный материал для лепки в руках любого «скульптора». А далее предлагается три варианта судьбы: герой принялся честно работать на органы коммунистической власти; герой искренне уверовал в Бога; герой аполитичен и посвятил жизнь исключительно семье и работе медика. И всякий раз появляется некий мистический фактор: поезд на Варшаву, дважды успев вскочить в который, Витек попадает в орбиту тех или иных общественно-политических сил, а на третий раз опаздывает и остается жить обычной жизнью в городе Лодзе. И еще трижды маячит редкий по тем социалистическим временам полет в Париж. То есть, многовариантная история исканий молодого героя подвешена на нитях его величества случая, который распоряжается жизнью индивидуума без всякого учета его личных волеизъявлений. В фильме Кеслёвского два полета Витека так или иначе срывались, но вот третий, притом по дьявольской иронии и судьбы, и режиссера пришедшийся на безукоризненную обывательскую жизнь героя, заканчивался авиакатастрофой.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Однако у драматурга Александра Плотникова и режиссера Лизы Бондарь, взявшихся рассмотреть старый сюжет сегодняшними глазами, выходит иначе. У них все три варианта оканчиваются для Витека одним и тем же: взрывом самолета и гибелью.

С временной дистанции почти в сорок лет история о молодом человеке, его взаимоотношениях с социумом и роли фатума в человеческой судьбе приобретает у авторов спектакля явственно обобщенный характер. Спрямляются подробности встреч и содержание диалогов. То, что в картине Кеслёвского звучало живыми нюансами — и в разных типах людей старшего поколения, и в сценах с представителями молодежных движений, и в бесконечных разговорах, и в самой фактуре эпизодов, — становится неким дайджестом далекой уже по времени эпохи социализма. Несколько раз звучит определение «советская Польша», и оно обидно режет слух: советскими тогда были Грузия или Литва, или все остальные 13 республик в составе СССР, а Польша была членом социалистического лагеря. Видимо, «матчасть» явно не имеет для создателей спектакля существенного значения, но она, повторюсь, все же досадно скребет и царапает, особенно слишком спрямленными и плоскими текстами коммунистической вербовки героя.

Впрочем, авторов спектакля интересует именно воля случая, господство фатума, когда, по словам Лизы Бондарь, «вам кажется, что вся ваша жизнь рассыпается, у вас нет никакой судьбы, и любая случайность может поменять ее на 180 градусов». Что ж, очень узнаваемое и вполне сегодняшнее ощущение!

Выступив на этот раз и в роли сценографа, Бондарь создает пространство, будто выстланное углем, черное, с вырастающими из чумазого каменистого пола кучками грязи. Образ шахтерского детства героя множится на некое философское представление о вечности угольной материи, о круговороте органических веществ в природе, где человеческая жизнь — всего лишь короткий эпизод.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Витек в замечательном исполнении Дмитрия Агафонова — здесь абсолютное дитя, человек-зародыш с неоформившейся речью и пластикой, с вечно вытаращенными от удивления перед миром глазами. Он будто с самого рождения и до трех своих однотипных финалов объят полуявью-полусном. В игровом пространстве он находится практически постоянно, это очень трудная актерская задача, и Агафонов отменно с ней справляется. Роли же искусителей всех идейных мастей отданы чудесному Борису Алексееву, и эта цепь преображений от помятого политзаключенного Адама к закоренелому работнику спецслужб Вернеру и, наконец, к изысканному католическому священнику, свободно цитирующему стихи Мандельштама, — отдельное эстетическое удовольствие. Женщина здесь тоже одна — Софья Щербакова воплощает некий собирательный образ всех девушек, встретившихся герою на пути. А сама Лиза Бондарь сидит сбоку от игровой площадки и сопровождает действие комментариями, будто, подобно Вергилию, ведет героя по дороге, где он сам, в сущности, не видит ни зги.

Очутившийся в сумрачном лесу Витек так и не успел пройти свою земную жизнь до половины: кого-то все время слушал, что-то читал, во что-то свято верил, но все оканчивалось взорвавшимся в небе пассажирским самолетом, не долетевшим до вожделенного Парижа. А еще звучит этот бессмертный шансон «Опавшие листья»: «…и безжалостно волна стирает влюбленных следы на песке»!

Тонкая, музыкальная, принципиально не бытовая, оставляющая зрителю множество зон для собственных ассоциаций режиссура Лизы Бондарь делает этот «Случай» интересной и запоминающейся театральной историей. Однако, каков ее основной месседж? В финале трижды сгинувший в небытие герой произносит монолог, которого не было в сценарии Кеслёвского. Он говорит о том, что все давно предначертано. А когда: в 80-е, в 1941-м, может, в 1917-м, а, может, и намного раньше (тут я подумала, что коль скоро действие происходит в Польше, то, например, в XVIII веке, когда рухнула Речь Посполитая)?.. Но какая, в сущности, разница, когда?

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Перед нами история человека молодого, а в эту краткую пору жизни редкий индивидуум довольствуется лишь едой, зарплатой и сексом. В эту пору ищут смысла, идеи, духовной опоры в предполагаемо долгом и счастливом жизненном путешествии. Но порой выпадает такая скверная карта реального времени, когда жизненный путь похож на нескончаемое дурное сновидение. Проснешься этак утром, оглянешься окрест и ничего, кроме беспомощного возгласа «а что я могу, если все за меня решено?», и выдавить-то из себя не можешь.