«Лошадка». Ю. Тупикина, О. Богословская.
Независимый проект в пространстве «Театральный квартирник» (Краснодар).
Режиссер Андрей Новопашин.

В Краснодаре, городе активных частных инициатив, года четыре назад появилось новое театральное пространство мини-формата. Обычная квартира в краснодарской новостройке; тут таких тысячи. Но в этой однокомнатной квартире супруги Андрей Новопашин и Ульяна Запольских, актеры Молодежного театра, открыли собственный театр.

Сцена из спектакля.
Фото — Николетта Гридина.

Зрителей встречают на входе: «Вот у нас вешалка, вот санузел, вот буфет». Буфетом оказывается кухонька, где накрыт стол к чаю. А в комнате — сцена (черный кабинет, осветительные приборы) и зрительный зал: человек на 15, не больше.

В репертуаре «Театрального квартирника» моноспектакли и один спектакль на двоих; большинство из них — по современной драматургии. Недавно тут поставлена монопьеса Юлии Тупикиной и Ольги Богословской «Лошадка» — полудокументальная история о наследственной эмоциональной травме.

Изящная, выразительная Ульяна Запольских — актриса большой творческой мощи. Среди наиболее запоминающихся ее ролей в Молодежке — потрясающий образ мяукающего, изломанно движущегося Цахеса (в одноименном спектакле Артема Устинова) и загадочная, соблазнительная Она в спектакле «Панды» (постановка Данила Безносова по пьесе Матея Вишнека «История медведей панда…»). Если пробовать определить тему, которая решается актрисой в ее творчестве, я бы назвала это «историей маленького человека, который противостоит ударам судьбы».

Героиня пьесы «Лошадка» Марианна — как раз такой маленький человек. Она — заведующая пошивочным цехом. И она — та, кто всегда выбирает шерсть. Надежная, крепкая шерсть — не то что легкомысленный крепдешин. Выбор стабильности определяет семейную судьбу: серьезный мужчина рядом, нормальная профессия швеи (а не актрисы). И неважно, что преданная мечта отольется слезами, и, может быть, не только вашими.

Сцена из спектакля.
Фото — Николетта Гридина.

Впрочем, героиня Ульяны Запольских — все-таки не совсем швея; хотела-то поступать на актерский! Она рассказывает, «как у нас тут все устроено», с долей иронии объясняя — в квартире, зрителям, — что такое театр. По сюжету она ведет экскурсию по пошивочному цеху, но, словно забывшись, то монолог прочитает, то на осветителя прикрикнет: ее экскурсия — это все равно спектакль! Абитуриенты актерского бывшими не бывают…

Это состояние: я швея, но на самом деле я актриса — работающая сценическая метафора для всей рассказываемой истории. В жизни я мать и жена, а в мечтах… Болезненное двоемирие здесь — черта наследственная: героиня начинает рассказ с судьбы своей бабушки. И все время поглядывает на телефон: ждет важного звонка.

Моноспектакль может быть обставлен очень лаконично. Но режиссер и художник постановки Андрей Новопашин насыщает пространство вещами, деталями, мелочами. Над крохотной «сценой» развешаны лекала из крафтовой бумаги, эскизы, рисунки; все новые и новые детали появятся по мере рассказа. На раскроечном столе — сейф; это шкатулка памяти, из которой и появятся вещные свидетели прошлого.

Два главных свидетеля — игольницы: лошадка и зайчик. Здесь это подушечки на запястье: надев их, актриса будет с ними до финала. Правая рука — для зайчика, левая — для лошадки («задняя часть лошадки, лучшая!»). Эти фигурки — разом и аллегории главных персонажей (уезжающего мужчины и покорной женщины), и знак разлуки с дочерью, речь о которой зайдет уже в финале.

Лунатически захлебываясь повествованием, отступая от формата экскурсии в личные истории, героиня будет взаимодействовать все с новыми и новыми объектами. При рассказе о бабушке-враче заработает видеопроекция с кадрами из военных госпиталей; будут высыпаны вещи из сумки; со стремянки будет прочитано стихотворение; из очередной открытой коробки вылетят механические бабочки; актриса переоденется в ростовую куклу; появится торт… Белый экран, сорванный со стены, станет шифоном для свадебного платья; скомканная бумажная лента — букетом цветов; крышка от ручной швейной машинки — колыбелью; раскроечный стол — больничной койкой с растяжками. Это изобилие деталей и приемов, почти утомляющее, соответствует лихорадочным воспоминаниям героини, достающей на наших глазах, как скелет из шкафа, ворох собственной памяти.

Сцена из спектакля.
Фото — Николетта Гридина.

Выбор бабушки героини, потерявшей свою любовь и затем отказавшейся от призрачного шанса, подытожен словами: «И никогда больше никого не любила, а только работала-работала-работала». Выбор матери, которая пыталась из семьи уходить в другую, романтическую, реальность, оказывается еще более разрушительным. Сама героиня ускользает от неудачной личной истории и от собственной дочери — в работу: лейтмотивом звучит тема проклятой и сладостной власти театра. Неудивительно, что и выросшая дочь сбегает от такой матери. А теперь мать бесконечно надеется на звонок от нее.

Предпочтение шерсти, а не шифона — это мнимо надежный выбор. Конечно, наша наследственная тревожность заставляет искать чего-то стабильного: солидного мужчину, хорошую профессию. Но какие могут быть гарантии в нашем не самом прочном из миров?..

В течение спектакля героиня, подобно Данте, спускается от менее болезненных для нее старых бабушкиных историй — в пучину собственных бед. Однако тот же Данте говорит: грех — это любовь, ошибившаяся в мере или в цели. В историях Марианны и ее родных много такой ошибающейся любви. Но все же — любви? К мужчине, к детям, к профессии, даже к шерсти…

И поэтому в финале, когда героиня плачет, завернувшись в длинный лист с выкройками, режиссер дает нам право на надежду.

На столе начинает играть телефон. Идет вызов.