«Занавес». На музыку Д. Мийо.
Театр балета имени Леонида Якобсона.
Хореограф Вячеслав Самодуров, художник Мария Трегубова.

У Самодурова в биографии уже был балет под названием «Занавес» — в 2015 году он выпустил в Екатеринбурге спектакль на музыку Отторино Респиги (Сюита соль мажор для струнных и органа). Тогда, на правах руководителя Урал Балета, Самодуров сотворил одноактовку-бенефис для примы Большого театра Марии Александровой, и обыграл все — и грозовой темперамент замечательной балерины, и ее мощь (которой она никогда не стеснялась), и бритвенно-острое, беспощадное чувство юмора. Это был спектакль на тему «легко ли быть балериной?», и ответ был хохочущий, летучий — «да, легко!». Ну, если есть талант, выучка и мозги, — разумеется.

Сцена из спектакля.
Фото — Сергей Тягин.

Новенький спектакль в Театре балета имени Леонида Якобсона носит то же название и говорит все также о балетной профессии, которую Самодуров как никто умеет воспевать с юмором. Но теперь здесь нет одной героини, речь идет о целой труппе. Более того — об артистах как таковых, их взаимоотношениях с внешним миром. «Ближним» внешним миром — публикой, и «дальним» — тем, что обеспечивает зарева на горизонте и полицейские сирены в фонограмме. Ну и музыка здесь совсем другая — звучит «Провансальская сюита» Дариюса Мийо.

Из полутора десятков балетов, созданных Мийо, громче всего звучит в истории «Голубой экспресс» 1924 года — его для дягилевской труппы поставила Бронислава Нижинская, сотворив ироничные картинки пляжной жизни (артистов тогда одевала Шанель, а занавес принадлежал Пикассо). Этот спектакль под конец ХХ века восстановили в Парижской опере — так он стал известен не только историкам, но и рядовым балетоманам. Еще один балет Мийо мелькнул в Мариинском театре в 2020 году — «Быка на крыше» (изначально, в 1919-м, представленного публике Жаном Кокто) поставил Владимир Варнава, вдохновляясь мексиканским Днем мертвецов; несмотря на нетривиальную выдумку, спектакль, вышедший в первый пандемийный год, в репертуаре не задержался. Еще более десятка балетов утонули в вечности — если иметь в виду именно танцы, музыка-то периодически звучит в концертах. «Провансальская сюита» изначально не была предназначена для сцены — в 1936 году Мийо разбирался с «народностью» и историей родного края (он в 1892-м родился именно в Провансе) и в сочинении для оркестра цитировал произведения средневековых трубадуров. Сдается мне, именно поэтому именно эту музыку взял в работу Самодуров, чтобы поговорить о сути балетной профессии: в основе — старинные и стариннейшие мелодии, дальше — их анализ и трансформация в работе композитора ХХ века. Влюбленный в свой Прованс Мийо этим трубадурам галантно кланялся и весело с ними шутил — примерно тем же занимается и Самодуров.

Сцена из спектакля.
Фото — Сергей Тягин.

Его небольшой спектакль делится на две части. Первая — как бы картинки из балетов давних лет, одновременно потешные и уважительные. За этими картинками наблюдает периодически выходящая на сцену «публика». Реальный зрительный зал, заполненный балетоманами, заливается счастливым хохотом, когда перед выходом балерины с партнером на сцену перед ней торопливо раскатывают ковровую дорожку (статус наше все, попробуй не уважь приму), и продолжает смеяться, когда несколько балерин позируют рядом со «светской публикой» во вспышках фотографического света (спонсоров тоже надо почитать). От танцев специально для VIP-гостей (если что, артисты готовы повторить) — к па де шаль, что вообще-то является одним из сокровищ Мариуса Петипа, созданным для «Баядерки». Но вместо трансляции меланхолии, картинки встречи героини и героя на пороге миров, как было у классика, белый шарф, соединяющий артистов, становится атрибутом чрезвычайно бодрого дуэта, в котором танцовщику и танцовщице никуда не деться друг от друга — и, кажется, они вовсе не расстраиваются по этому поводу. Апофеозом первой части становится процессия, апеллирующая к шествиям из все той же «Баядерки», — вот только балерину в ней ведут со связанными руками, как пленницу (Самодуров доводит до абсурда многочисленные страдания героинь в старинных балетах). А водруженный на носилки молодой человек (может быть, великий воин Солор, а может, и Золотой божок из того же балета) вместо того, чтобы принять горделивую позу, вертится, разглядывает зал и окружающих, и непрерывно, как турист, щелкает фотоаппаратом. Приехавшая на гастроли в чужой спектакль звезда из другой труппы?

Сцена из спектакля.
Фото — Сергей Тягин.

Посреди этого каталога шуточек вдруг случается ЧП: повздорила пара зрителей, выскочила на сцену — и дело кончилось выстрелом, смертоубийством, труп уволакивают за занавес. Но супружеская ссора, завершившаяся таким экстремальным образом, никого в театре не пугает — спектакль-то все равно должен продолжаться. Про эту парочку мы так больше ничего и не узнаем, хореограф ничего не объясняет, он просто фиксирует (предположим) будни театра. Зато «артистов XIX века» сменят на сцене «артисты века ХХ» — дальше будет несколько шуток над неоклассикой, усмехнется призрак Баланчина.

Но чем же все это отличается от высококлассного капустника? Во-первых, музыкальностью: в капустниках музыка играет подсобную роль, Самодуров же слышит Мийо, танцует с ним, ведет с ним диалог, слой музыкальный — глубочайший. А во-вторых — у спектакля есть вторая часть, которая многое объясняет.

Иронические диалоги с историей заканчиваются. Начинается сегодняшний день, и в этом дне артисты, по очереди вылетая на сцену для кратчайших соло, транслируют высочайшее удовольствие от движения, замечательный уровень выучки и — летучее мужество. Потому что вокруг (в фонограмме) начинают рядом с Мийо звучать полицейские сирены, стрекот вертолетов и даже, кажется, выстрелы — в окружающем мире явно что-то не так, разве уместны здесь танцы? Но что бы ни творилось вокруг, единственное занятие артистов и то, что они умеют делать хорошо, — это быстро повторять движения, прыгать, разворачиваться, снова исчезать в тьму кулис и настаивать на том, что это и есть жизнь.

Сцена из спектакля.
Фото — Сергей Тягин.

Да, от галантных шествий — к тревожному темпу нынешнего века, где лучше вовремя нырнуть в защищенное пространство, но при всем при этом — в нерве, в опасности, почти без надежды (на нее просто нет времени, только успевай взлетать и приземляться) — (балетный) народ выживает и утверждает жизнь в движении. И безусловно заслуживает овации.