О IV режиссерской лаборатории в Казанском ТЮЗе

Лаборатория прошла накануне возвращения в родное здание на улице Островского. Ремонт завершен, обновленный театр выглядит оснащенным и уютным, появилась Малая сцена, а скитания ТЮЗа по чужим площадкам завершаются. Но по случаю августовской лаборатории постановили еще немного поскитаться: эскизы показали в Доме Актера и Музее Толстого. Собственно, Льву Николаевичу лаборатория и была посвящена. В 2028 году ожидается 200-летие со дня его рождения, и театральная Россия загодя принялась готовиться к светлому праздничку.

Сцена из эскиза  «Детство».
Фото — архив театра.

Главный режиссер Тверского ТЮЗа Юлия Беляева обратилась к раннему Толстому, к «Детству», а попала именно в музей, во двор усадьбы Горталовых, где, у тетки, рано осиротевший Лев провел свое (если быть точным, все же не детство) отрочество. Музейная среда настраивает угол зрения публики. Хочется посмотреть на капоты, чулки, меню обеда, занятия мужской и женской половин дома. Хочется Лотмана. Историзма и бытовой детали. Режиссеру Беляевой больше хотелось законченной драматической формы. Она определила ключевое событие повести — смерть матери Николеньки Иртеньева. (Наверное, была права — недаром «Детство» начинается с разговора про сон о ее похоронах.) Напрячь пружину драматизма удалось. Константин Аксаков жаловался, что в мозаичной структуре повести Толстого он разглядывает укрупненных в микроскопе инфузорий, но не видит стакана воды, в котором проживают эти простейшие. В эскизе стакан был виден хорошо. Актриса Елена Калаганова — Маменька сразу появилась с пониманием горькой участи и исподволь, в паузах и быстрых, нервных оценках, принялась прощаться с домом, мужем и детьми. В финале уехала прочь, в смерть, на современном велике. (Эту анахронистическую деталь режиссеру простим: уж очень похоже на велосипедный вояж в небытие героя С. Дрейдена из незабвенного спектакля Г. Дитятковского «Потерянные в звездах».)

Маменька в эскизе стала главной, а Николенька как раз оказался потерянным. Артист Руслан Шарипов не столько играл, сколько изображал маленького мальчика. Изображал достоверно, но богатая внутренняя жизнь Николеньки, его рефлексии и прочие «инфузории» остались за бортом эскиза. (У Толстого к тому же двойная оптика повествования — от лица ребенка и взрослого рассказчика.) Эта беда, пожалуй, посерьезней нехватки лотмановских премудростей. По части рефлексии (пусть и молчаливой) больше преуспел Сергей Лушкин в роли старшего брата Володи; Володя тут стеснительный увалень, судя по всему, втихомолку сражающийся с ветряными мельницами пубертата.

Сцена из эскиза  «Детство».
Фото — архив театра.

Михаил Меркушин сорвал аплодисменты, показав гротескно-шаржевого гувернера Карла Иваныча (элемент новизны: Карл Иваныч, оказывается, пьяница). Гувернантка Мими у Галины Юрченко осталась женщиной-загадкой, однако когда режиссер придумала ей монолог, актриса показала недюжинную заразительность. Павел Густов в роли отца Николеньки был подробен, и в бытовом плане, и в психологическом, но социальный портрет персонажа режиссер с актером не угадали: уж никак не граф, скорее кто-то из Шукшина, Гуркина… На периферии действия хлопотала Наталья Савишна — Нина Калаганова, безупречная в актерской органике. Мощные силы артистической гвардии вышли к зрителю во всеоружии. Несмотря на все «но», в этом отношении эскиз стал безусловной удачей.

Главреж Березниковского театра (или бывший главреж? говорят, он уходит…) Петр Незлученко поставил в комнате Дома Актера эскиз по рассказу «После бала» в написанной для этого случая инсценировке Светланы Баженовой. (Забавно, что прежде в Барнауле Незлученко ставил в инсценировке Баженовой «Детство».) Творческому руководителю ТЮЗа Радиону Букаеву пришлось звонить главе Татарского СТД Фариду Бикчантаеву и просить разрешения… красить стены. В эскизе Незлученко малярные работы идут в сопровождении накрытого стола с водкой и закуской. Стол явно спроворили на деньги Ивана Васильевича (Сергей Мосейко), он, возможно, и хозяин комнаты, и заказчик покраски, а может, не хозяин, а может, бригадир. А может, просто зашел, откуда-то ниоткуда. Он бодр, но как-то слишком ровен, до механистичности, и заметно отрешен, даже когда балагурит. Не то чтобы Иван Васильевич оказался, как у Булгакова, мертвым телом, скорее как у Толстого, живым трупом. Вместо цыган — маляры, хотя есть и гитара: Даниил Кукушкин наигрывает песни Radiohead. (Букаев в кулуарах сетовал, что хорошего артиста посадили аккомпаниатором.) Вместо цыганки Маши — разбитная и сильно пьяная девушка (Полина Малых), грубо заигрывающая с Иваном Васильевичем. Ей он и рассказывает памятный случай из прошлого (кстати, реальный, бывший с братом Толстого в Казани): про любовь, бурный и чувственный бал, про благородного военного — отца возлюбленной, которого случайно на следующее утро встретил на плацу командиром изуверской пытки над провинившимся татарином.

Сцена из эскиза «После бала».
Фото — архив театра.

Баженова добавляет к Толстому толику краеведения. Оказывается, провинность состояла в отлучке с места службы по случаю Масленицы, когда татарские извозчики традиционно катали по городу всех желающих (это называлось «кататься на татарине»). Спокойный монолог героя пьяная девчонка и веселый маляр иллюстрируют нелепыми, но смешными пантомимами. Когда доходит до мучений татарина, прогоняемого сквозь строй, персонажа артиста Нияза Зиннатуллина, который прежде красил стену, не поворачиваясь к публике, хлещут малярными кистями по голой спине, оставляя следы белой краски. Персонаж как будто корчится от реальной боли и кричит текст Толстого: «Братцы, помилосердуйте!», и текст Баженовой: «Я же вас вчера катал!» Дальше с эскизом происходит нечто удивительное: он не то чтобы заканчивается, а растворяется в воздухе. Герой Сергея Мосейко переходит в совершенно автономный режим, завершая рассказ с интонацией элегического покоя. Все остальные быстро и неизящно ретируются за дверь. Иван Васильевич встает замазать хулиганские надписи, оставленные на стене малярами, а молчавший на подоконнике под полиэтиленом телевизор вспыхивает клипом на радиохэдовскую «Karma Police».

Эскиз Незлученко обескураживает нагловатой странностью. И не сказать, что подобное остраннение (или остранение?) противно поэтике Толстого. «Вывод вещи из автоматизма восприятия совершается в искусстве разными способами; в этой статье я хочу указать один из тех способов, которыми пользовался почти постоянно Л. Толстой», — писал Виктор Шкловский, полагая Толстого с его способностью «видеть вещи выведенными из их контекста» эталонным виртуозом остраняющего (или остранняющего?) приема. Однако «После бала» оказался в советской школьной программе (и находится там доныне), конечно, не в связи со Шкловским, а благодаря пафосу социального обличения. Вот этот пласт у Незлученко затенен. Кто-то пляшет на балах, кого-то бьют палками, а кто-то полжизни пьет с малярами, но не потому, что у него личный «третий выбор», а потому что так распорядилась судьбами полиция кармы.

Сцена из эскиза «После бала».
Фото — архив театра.

Есть ощущение, что солипсического одиночества и кафкианского фатализма у Незлученко сварилось с избытком, и он поделился бульонами с Иваном Пачиным, показавшим на сцене Дома Актера «Воскресение». Внешне непохожие эскизы на глубинном уровне сомкнулись.

Главреж Нижегородского ТЮЗа Пачин показал эскиз перфектный, даже пижонский: что называется, блеснул режиссерским мастерством. Умудрился в час времени запихнуть основные коллизии толстой книги. С первого абцуга заработал злой и остроумный балаган. Фигуры романа оказались смешно огротескованы. Экономка Нехлюдова Аграфена Петровна (Надежда Кочнева) так возмущена его решением ехать вслед за каторжницей, что ненароком выпивает все вино, принесенное хозяину к обеду. Рамолический генерал (Евгений Царьков) наяривает на баяне. Актеры перескакивают из образа в образ. Например, Эльмира Рашитова сначала выходит зэчкой и садится «на корты», а потом преображается в экзальтированную аристократку Рагожинскую. Балаган не прячет театральной природы: задействован маленький занавес, похожий на кукольную ширму, какие-то события могут играться заново в разных версиях. Мелом можно начертить решетку тюрьмы или завитки дыма от сигареты. Все конвоиры и вертухаи соединились в двух сквозных персонажах Валерия Антонова и Ярослава Каца. Эти вездесущие молодые люди в штатском (в офисных костюмчиках) предельно равнодушны и ленивы, за мзду готовы на любые нарушения режима, но шутить с ними не рекомендуется — можно больно получить по печени (и это, наверное, далеко не самое худшее). Катюша Маслова (Дарья Бакшеева) выходит к Нехлюдову насмешливой гопницей, но узнав своего растлителя, выпускает наружу страстную и жгучую обиду. Голос этой обиды звучит горьким искренним стоном посреди глумливого балагана.

Роль Нехлюдова очень впору Алексею Зильберу, хотя актер старше толстовского героя лет на двадцать. Зильбер скрупулезно и эмоционально играет мономана. Вся его жизнь подчинена искуплению вины перед Масловой, в этом фанатизме он доходит до достоевского сладострастия. И никому-то он такой не нужен — включая Маслову, готовую даже простить, только б отвязался. Снова и снова проигрывается сцена из прошлого — счастливые Димитрий и Катюша в пасхальную ночь. То ли муки совести, то ли погоня вслед улетевшей юности — но упрямый Нехлюдов ложится на сцену и стучит по ней рукой, изображая поезд, который понесет его все дальше в Сибирь.

Сцена из эскиза «Воскресение».
Фото — архив театра.

Снегопад «Воскресений», легших на русскую сцену в последние годы, еще не растаял, хотя недавно в ходу были только анекдоты про то, как долго говорил от автора Качалов в спектакле Немировича, пока Ершов — Нехлюдов покорно ждал, сидя за столом и как бы размышляя. Раньше «Воскресение» в театре (в отличие от кино) ставили редко (за исключением Китая, но это особая история). Думается, причина внезапного интереса не только в неправедном суде и полицейском произволе, описанных в романе. В позднем Толстом стали искать особый духовный рецепт — в том числе рецепт выживания в страшные времена среди проклятых вопросов. Незлученко и Пачин, не сговариваясь, исхитрились демистифицировать духовные искания на маршруте между балом и плацем. Делай что должно, а будет как всегда.