О шестой режиссерской лаборатории «Контур» в Челябинске

Лаборатория «Контур», ежегодно проводимая Челябинским Молодежным театром, в этот раз была посвящена мировой литературе. Для эскизов режиссеры выбрали зарубежную классику XIX-XX веков — мощные произведения известных авторов, при этом не затертые постановками. Все тексты на первый взгляд про страсть и жажду жизни, и режиссеры подзвучивают в них актуальную тему выбора: первородный инстинкт против нравственности и человечности. Но все они еще и про грохочущую старость, которая не хочет сдаваться, упорно стоит на страже своей власти, не давая прорваться юности, а та мстит страшно, трагично.

Сцена из эскиза «Чудо святого Антония».
Фото — архив театра.

В рамках программы главный режиссер Молодежного театра Иван Миневцев провел лекцию «Режиссерские лаборатории. Опыты», где рассмотрел их с разных точек зрения: театра, режиссера, актера и зрителя, обозначив в том числе отношения одного с другим. Среди идей прозвучала и ценность вольного сочинительства эскиза, без оглядки на конечный конвенциональный результат. И сам «Контур» идет по схожему пути, оставаясь территорией свободы. И в поиске локаций, и в возможности не доходить до финала (из четырех работ только одна была поставлена до конца), и в выборе произведений — не всегда очевидных для репертуара Молодежного театра.

Эскиз Рамиля Кагарманова по первому акту пьесы «Чудо святого Антония» Мориса Метерлинка отлично бы вписался и в «Контур» прошлого года, посвященный комедии. Режиссер внятно заявил прием и интонацию — получилась забавная и стильная работа в ¬духе итальянской комедии с балканским колоритом.

Первая сцена в церкви с завораживающим пением аббата (Джамшит Садыгова) выводит историю в экзистенциальный космос. Герои существуют будто в лимбе — подобных выходов в притчевый план ждешь и от продолжения работы, если оно случится. Небытовое решение актерскому существованию придает и пластический рисунок хореографа Марии Грейф, а музыка Альфита Фархадшина добавляет всей атмосфере кинематографичности. Чудо здесь рождается из простых и в то же время символичных предметов: родственники за столом делят виноградные лозы, словно наследство, а вместо ореола загорается торшер.

Сцена из эскиза «Чудо святого Антония».
Фото — архив театра.

Андрей Гаврилюк в роли Антония — весельчак с хитрым взглядом, вовсе не блаженный проповедник, а уверенный в себе герой. Он ловко сохраняет амбивалентность образа — так до конца и не знаешь, праведник перед тобой или аферист. Беспокойная служанка Виргиния (Екатерина Филимонова) недолго колеблется под его напором. Но в сценах сомнения мы становимся свидетелями совершаемого выбора — актриса проводит через них зрителя, не давая усомниться в искренности вызревшего решения. Усопшую Гортензию (Юлия Миневцева) режиссер наделяет действием и характером — душа старой барыни с самого начала на сцене, невидимая родными. Но вместо брюзгливой старухи здесь витальная и ироничная красотка в элегантном алом платье. Обозначен характер и внутренняя связь каждого члена ее семейки, и однозначный лидер этой банды — Густав ¬. Андрей Анашкин существует в чудном пластическом рисунке прыткого и ловкого мафиози.

Если первый эскиз был вполне нормативно сыгран на Большой сцене, то Василий Буткевич для работы над «Любовью под вязами» Юджина О`Нила выбрал одно из фойе театра. В Молодежке где только ни играли, но в это пространство вышли с показом впервые. Зрителей рассадили вдоль вытянутого коридора, так что действие проходило в паре метров от гостей, в работу включили и лестницы с обеих сторон, и двери, ведущие в Большой зал. Выстроили впечатляющую игру со светом и тенью, а американские хиты исполняли под живой аккомпанемент — весьма атмосферно.

Игровую природу показа сразу же задали харизматичные Антон Ремезов и Виктор Федосеев: и братья, и распорядители одновременно, они ловко жонглировали ролями, работая в открытом приеме. Трем другим героям пьесы была предложена иная манера, и с определением их актерского существования возникла определенная сложность. Старший Кэббот, его жена и сын, несмотря на заданную гримом маску, ушли в сторону психологического театра, словно сопротивляющегося общей гротесковой задумке.

Сцена из эскиза «Любовь под вязами».
Фото — архив театра.

Борис Черев в роли Эфраима держался наиболее убедительно: колоритный, масштабный, он внес в историю необходимое звучание трагедии. В громогласном и отчасти трогательно-наивном старике чувствуется страсть и доходящее до маниакальности жизнелюбие. Его тень ширится во всю стену, хотя самого и нет на сцене — сразу понятно, кто в доме хозяин. Все герои оказались жизнеспособнее молодой пары Абби (Ксения Скобелева) и Эбина (Александр Дегтярев), выпавших из общего рисунка, но не нашедших в этом оправданного сценического решения.

Одержимость юности четко прозвучала в эскизе Дмитрия Писарева по «Терезе Ракен» Эмиля Золя. Прозаический текст в силу отсутствия специальной инсценировки выглядел хоть и несколько пафосно, но с необходимой долей дистанции и иронии. Работа обнаружила живой диалог со «школьными» произведениями Достоевского: как с «Преступлением и наказанием», так и с «Кроткой», сняв тем самым с текста предубеждение насчет постановки в Молодежном театре. Да и показывала далеко не Францию, а вполне себе купеческую (и только ли?) Россию.

Тема молодости усилилась и тем, что пару героев достойно исполнили студенты ЧГАКИ: Тереза Екатерины Титовой при внешней скованности терзалась внутренней борьбой. Покорная поначалу, на нового возлюбленного она бросала порывистые пылкие взгляды. Еще один студент — Трофим Захаров в роли хрупкого Камилла (срочный актерский ввод) — сделал все возможное, чтобы его герой казался неприятным. Артист создал узнаваемый образ нервного и вспыльчивого несепарированного ребенка. Интересно, что Лоран в исполнении Артема Прокудина в своей напускной свободе и самоуверенности казался не менее отталкивающим. Писарев показывает мир мужской, где не принято считаться с женщинами, доходчиво выстраивая патриархальность и мизансценически.

Сцена из эскиза «Тереза Ракен».
Фото — архив театра.

История про влечение и рвущие вены соки разворачивается среди безмятежных благообразных филистеров, искусно выписанных артистами в эпизодах. Деятельная госпожа Ракен (Лилия Замятина) и друзья семьи в золотом составе театра (Ринат Загидуллин, Ксения Согрина, Александр Зайцев, Алексей Согрин) колоритно контрастируют рядом с напряженной троицей. В эскизе заявлено только начало произведения — «преступление», так что у артистов впереди может быть много любопытных задач.

Тема неуемной власти старости и мстящей юности с особой силой прозвучала в эскизе Филиппа Шкаева по «Строителю Сольнесу» Генрика Ибсена, показанном на планшете Большой сцены. Метод и язык режиссера органично сплелись с текстом норвежского классика, обнажив его мифическую, первородную сущность. И были мастерски освоены актерами, каждый из которых живо схватил предложенный рисунок. Эскиз представил первое действие, а потому особенно интересно, как режиссерский прием будет развиваться на длинной дистанции.

Шкаев сталкивает фантасмагоричное с предельно бытовым, скукоживая объем от вселенского хаоса до рутины приготовления растворимого кофе. Хтоническая энергия выплескивается сквозь прорехи реальности. Лицо статного Сольнеса (Денис Саратников) покрыто болотной глиной, чтобы сразу было ясно, какая сила в нем победила: троллья или человечья. В невозможности великих дел он строит башни из книжек и чашек на столе.

Сцена из эскиза «Строитель Сольнес».
Фото — архив театра.

Его манипулятивное отношение к миру явлено в двух страшных сценах: желая достичь своего, он буквально душит Каю (Кира Ханжина), но та, привычная к подобной тактильности, только расцветает. Актриса точно схватывает поведение жертвы, что раз за разом возвращается к обидчику на заклание. Напоминая Сольнесу о прошлом, Хильда (Екатерина Солнцева) постепенно превращается в девочку — здесь она работает так же манипулятивно, как и он, выманивая словно ребенок капризами воспоминание. Эта сцена на лошадке-качалке беспощадна в своей наглядности. Хильда и есть возмездие — за все прошлое и нынешнее насилие, заявленное в эскизе без двусмысленности и оправданий.