Наш журнал — издание, в которое неофиты не заглядывают. Профессионалам же, естественно, не стоит напоминать, кто такой Корогодский, да и читателям — любителям театра — тоже.

Мы долго думали, как отметить дату. Сам Зиновий Яковлевич (З. Я., как его называли) очень любил организовывать События (именно с заглавной), он наверняка придумал бы к своему 100-летию что-то незабываемое, яркое и уж точно неординарное. Придумал бы такое, чтобы всем мало не показалось, чтобы долго еще вспоминали, пересылали друг другу фото, видео, рилсы, репостили бы в сетях тексты поздравлений в прозе, стихах, под музыку, короче, создавали бы и множили обожаемое им бесконечное праздничное торнадо.

Он часто изобретал повод (а тут он очевиден) для совместного переживания, собирал друзей и единомышленников, коллег и сочувствующих, неравнодушных, любопытных, всех тех, кому интересна жизнь театра и театр жизни. В него он играл с не меньшим упоением.

На страницах журнала отметить событие в том градусе, как любил З. Я., довольно сложно, поэтому мы решили поговорить на троих и попытаться вспомнить то, что дорого каждому.

В разговоре участвуют: Данила Корогодский, сын, художник, режиссер; Ирина Кузьмина, московский театровед; и я, Елена Вольгуст, уверенная в том, что место работы «Ленинградский ТЮЗ» было самым счастливым в ее профессиональной жизни. Мы разговаривали бесконечно долго — три часа. Почти без пауз, нестройно, неконцептуально, перескакивая с сюжета на сюжет, уходили в частности. «Приближали, как могли» — не про нас. Черты Корогодского — живее некуда!

Елена Вольгуст Вижу, вижу столетнего З. Я. сухощавым старцем, в сознании, обретшим почти библейские черты лица. Он в моем синематографическом воображении почти ежедневно, в одно и то же время выходит из своего подъезда к углу Гороховой и Фонтанки и, опираясь на мощную палку, долгим-долгим взглядом смотрит на свой ТЮЗ.

Ирина Кузьмина Нет, Лена, палка не для него, он точно не стал бы на нее опираться, выбросил бы и побежал, только не в сторону ТЮЗа, он старался туда не смотреть последние лет 20, а бежал бы куда-нибудь на показы, экзамены, встречи, обсуждения, премьеры, юбилеи и т. д.

Данила Корогодский Когда я выхожу из этого же, родного своего дома, я больше не смотрю в сторону Пионерской площади и ТЮЗа. Время прошло, ушла острота ощущений. Для меня это давно пройденный, закрытый этап. Было время, когда это место и воспоминания о нем вызывали во мне целый спектр ассоциаций, но теперь я понимаю, что там уже не осталось почти ничего, о чем мне есть что вспомнить. Все ушло.

Елена Вольгуст От меня никуда не уходит исчезнувшее понятие «хозяин театра». Мы, помнится, в окошко педчасти глядели, видели его бегущим от памятника Грибоедову на вечернюю работу — спины автоматически выпрямляли: «Идёт!»
Мы мечтали о его хотя бы двухдневной командировке в Москву! Вольным становилось дыхание. Но он… не выходил из театра)

И нынче я топлю, ратую вовсе не за авторитаризм и, боже избавь, страх перед худруком, я искренне не признаю новейшего лоскутного театрального одеяла. Пришел/прилетел — поставил — ушел/улетел. Разносортица. Как бы слышу это слово в грассирующей интонации Зиновия Яковлевича)

Мне важен по старинному алгоритму Театр-Дом, в котором худрук — не птичка, залетевшая на пару дней, а живущий в этом своем театре-доме… дятел! С инструментарием пряников и кнутов, любовью и несправедливостью, волей. При этом прослыть нафталинным человеком, держащимся за фалды старых фраков, — ой как не хочется.

Данила Корогодский Думаю, никуда не исчезает то огромное влияние, которое оказал отец на всех нас. Те, кто тогда действительно работал в театре, та когорта людей, которая там воспитывалась, — они все помнят, и этот след в них неизгладим. Живы, слава богу, еще многие.

Ирина Кузьмина Безусловно, это огромный фактор в жизни каждого из нас. В своих постоянных разъездах по городам, театрам и странам я часто натыкаюсь на людей, так или иначе связанных с ТЮЗом Корогодского, или я их как-то сразу примечаю, узнаю по запаху что ли. И это совершенно естественно: тот театр был невероятно ярким, заразительным, мощным и особенным явлением, оказавшим влияние на очень многих театральных людей, давшим импульс целому направлению не только театров для детей, а всем, кто хотел говорить с молодым поколением честно, азартно, увлекательно и умно.

Данила Корогодский Но времена кардинально двинулись вперед, и сам театр как институт сейчас воспринимается обществом совершенно иначе. Мне кажется, сильно изменилось само корневое отношение к театру — и речь здесь, конечно, совсем не о конкретном театре отца, а о театральном искусстве в принципе. То прежнее, тогдашнее отношение как-то рассосалось в современном мире. Это естественный, закономерный процесс, о котором можно долго причитать и сокрушаться, но глупо отрицать: сейчас жизнь устроена совсем по-другому.

Прекрасно понимаю тоску по «театру-дому». Я и сам вспоминаю об этом идеале каждый раз, когда сталкиваюсь с какими-то неурядицами в профессии. Но суровая реальность диктует свои правила. То, чем мы в те годы привыкли измерять глубину, серьезность и подлинность искусства, сегодня воспроизвести в прежнем виде практически невозможно. Я уже долго живу, много работаю по всему миру и, можно сказать, вижу какую-то часть глобального контекста, поэтому знаю это наверняка. Нельзя огульно утверждать, что современные художники не правы, а мы тогда были абсолютно правы, — просто в советское время существовали уникальные, герметичные условия, в которых отец смог выстроить свой мир. Но даже в тех условиях создавать такое удавалось далеко не всем, это был штучный товар.

Кстати, это же вечный, классический спор в профессии: чем должен заниматься режиссер — строительством идеального с его точки зрения «театра-дома» или производством качественного, актуального искусства? Думаю, трудно спорить, что хорошо выстроенный и крепкий дом служит той самой надежной стартовой площадкой, где настоящее искусство в принципе становится возможным. Но эти дома, к огромному сожалению, крайне недолговечны и часто умирают вместе со своими создателями.

Елена Вольгуст Умирают люди. Но, конечно же, сами дома долговечны. Без раздумий если: Олег Ефремов, Марк Захаров, Галина Волчек, Андрей Гончаров, сам З. Я. Перечень длинный.

Ирина Кузьмина Наши монологи сейчас невольно скатываются в привычный, наезженный жанр «плача по затонувшей Атлантиде». Мне самой очень хочется наконец выйти из этого состояния вечной, непреходящей потери, хотя сегодняшние социокультурные и другие обстоятельства нашей жизни его только усугубляют. Да, мы потеряли прекрасную Атлантиду, красивую утопию, тот самый театр-дом, на который, одержимый искусством сцены, наш дорогой З. Я. без остатка положил всю свою жизнь. Но мне важнее достать из этого колоссального опыта что-то живое, действенное и ценное для сегодняшнего дня, а не просто сидеть и оплакивать прошлое.

Данила Корогодский Часто задаюсь вопросом: что же в нем, в отце, было такого особенного, почему его феномен до сих пор нас держит? В его театре билась живая, пульсирующая художественная правда, ему каким-то неведомым образом удавалось раз за разом к ней прорываться.

Некоторые его спектакли — «Месс-Менд», «Гамлет», «Борис Годунов», «Будь здоров, школяр», «Комедия ошибок» — я, много чего повидав по всему миру, не могу забыть до сих пор. И дело тут, мне кажется, вовсе не в моих родственных чувствах, а в том, что это было серьезное новаторское настоящее искусство. В центре созданной им огромной, сложной театральной машины всегда стоял уникальный режиссер со своим неповторимым, мощным художественным лицом.

Елена Вольгуст Недавно ночью вспоминала, как нам было запрещено смотреть на часы, как почти каждый из нас варился в ТЮЗе с 11 утра и до закрытия метро (забегали в вагон последнего поезда). И на ум пришла уже теперь медицинская аналогия: театр был болен неутихающей тахикардией:)

Данила Корогодский За творческую бескомпромиссность он в итоге и заплатил страшную, огромную цену. Вся история его падения, или, вернее будет сказать, сознательной расправы над ним советской системы, была напрямую связана с тем, что он был глубоко неудобным, колючим и непослушным художником. Его талант попросту вышел за рамки дозволенного и ожидаемого. В какой-то момент его творческий дар стал больше него самого, и он начал терять управление — штурвал стал буквально вырываться из рук, когда его свободная человеческая природа вошла в непримиримое, лобовое противоречие с жесткими рамками системы и условиями, в которых он вынужден был существовать.

Ирина Кузьмина По моим наблюдениям, З. Я. транслировал врожденное чувство абсолютной внутренней свободы, оно, как мне кажется, необходимо для каждого крупного художника. У него была какая-то крайняя, порой пугающая художественная возбудимость, невероятное детское любопытство ко всем проявлениям жизни и удивительное умение ее постоянно театрализовывать, феноменальная подвижность — как ума, так и тела. И чем дольше он жил, чем старше становился, тем сильнее в нем росло это непреодолимое стремление выйти за любые флажки. Он все время куда-то летел, не мог стоять на месте, создавал вокруг себя бесконечный водоворот событий, закручивая туда самых разных людей: учеников, актеров, сподвижников, друзей, коллег, — боялся упустить важное, существенное, талантливое, интересное. «Единственное, что хочется у Бога спросить, — писал стопроцентный атеист Корогодский, — зачем ты сделал так, что любовь уходит? И остается одна, нетленная любовь к своему предназначению. Если вы ее потеряете — проживете биологическую жизнь».

Данила Корогодский Понимаете, это ведь не был один разовый убийственный удар, один за другим до того шли жесткие цензурные запреты. Это продолжалось годами. Был, к примеру, важнейший для него спектакль «Будь здоров, школяр» по Булату Окуджаве, который в итоге запретили играть. Затем был «Калоши счастья» по пьесе Михаила Рощина, который вообще не вышел на зрителя. Отец не мог не понимать, что эти постановки — острая кость в горле партийных властей. И тем не менее, он с упрямой одержимостью настаивал на своем, не шел на уступки. Был сделан генеральный прогон «Калош счастья», декорации уже стояли на сцене, но пришла комиссия из управления культуры… А пьеса-то была очень сильная.

Отца просто цинично и технично «ели» изнутри руками чиновников от культуры и завистников. Но его всегда вела вперед тотальная одержимость профессией, и все остальное — циркуляры, выговоры, угрозы — он просто игнорировал. Хотя иногда искренне пытался выйти из-под удушающего давления, задобрить руководство, да хоть, как многие помнят, постановкой агитки Сергея Михалкова «Я хочу домой»…

Елена Вольгуст При этом, если быть честными до конца, одним из главных поводов для жесткой критики З. Я. со стороны его многочисленных недоброжелателей всегда была его невероятная, порой деспотичная требовательность. Как раз таки ограничение свобод тех, кто рядом и зависим.

Например, он в рамках своей педагогической системы жестко заставлял студентов ежедневно вести подробные личные дневники. И ладно бы они писали туда наблюдения за поведением ворон или кошек) Обязаны же были записывать туда исповедалку… На основе прочитанного З. Я. активно курировал интимные процессы взаимоотношений ребят…

Данила Корогодский Да помню я эти рекламации всю жизнь! Отец в свое время сам научил меня вести дневник, и я по сей день глубоко благодарен ему за эту привычку, она меня структурирует. Мой личный дневник он, конечно, никогда из принципа не читал, ему это было совершенно не нужно. Но для него в его огромной педагогической работе — это был абсолютно легитимный, осознанный инструмент воспитания будущего артиста. Ну, вот так… Я уверен, что в его педагогических методах никогда не было никакой злонамеренности или желания унизить. Он никогда в жизни не стал бы использовать доверенную ему в дневнике информацию как подлое оружие против кого-то из студентов… Это было абсолютно, генетически исключено для него!

Ирина Кузьмина А ведь потом начались последние 17 лет его долгой жизни, которые театроведами вообще практически не исследованы, не описаны и остаются белым пятном. Когда его в расцвете сил грубо выкинули на обочину официальной театральной жизни, он не сломался, не опустил руки, а проявил удивительный, мощный человеческий и художественный альтруизм. Строчки из «Песенки о Моцарте» Окуджавы, которую ему часто исполняли студенты разных лет, — «Не оставляйте стараний, маэстро, не убирайте ладони со лба» — точно про него.

Он же буквально на пустом месте создал свой независимый «Театр Поколений», который, к слову, вопреки всему существует и работает в Петербурге до сих пор. Этот театр времен Корогодского был ценен и хорош уже одним тем фактом, что он БЫЛ. Сам З. Я. благодаря ему ожил, дышал и работал. Хотя экзистенциальная драма заключалась в контрасте: раньше это был колоссальный, летящий, переливающийся всеми цветами радуги, словно воздушный шар, театр на Пионерской площади, который знал и любил весь город. Продолжение… в итоге оказалось камерным, скромным, лабораторным и скрытым от глаз широкой публики.

Данила Корогодский Я лично активно подключился к этому проекту в 2005 году, уже после его ухода, а сам отец бессменно руководил им с самого начала, примерно с 1990–1991-го по 2004 год.

Елена Вольгуст Да, «Театр Поколений» вернул З. Я. в его любимое состояние — педагогическое. У него снова появились преданные ученики, этот процесс стал для него спасительным. Творческое варево, слава богу, опять забурлило, пусть уже и в совершенно другом, далеком от центра месте — на проспекте Обуховской Обороны. Но давайте признаем: громких, этапных спектаклей в этот поздний период мы с ходу назвать не сможем. Похоже, чистая режиссура в ее привычном, амбициозном понимании в те годы окончательно перестала его интересовать как главная цель. Он в любых спорах всегда яростно ссылался на заветы Вахтангова, до последнего защищая триединство школы, студии и театра. У него на Обуховской Обороне не было «шкурной» задачи достичь каких-то сумасшедших, прогремевших на весь город режиссерских результатов, ему было жизненно важно вкладываться в этих конкретных ребят.

Ирина Кузьмина Я бы сказала, что его талант скорее ушел в его любимую педагогику, а не в постановочную режиссуру. Он же всегда настаивал на том, что театральная педагогика — это режиссерская педагогика, а театральная режиссура — это педагогическая режиссура.

И надо сказать, что подобных историй в мировой истории театра немало, это классический сюжет. Константин Сергеевич Станиславский в последние годы жизни тоже фактически не появлялся в основном здании МХАТа, а безвылазно сидел в камерной оперно-драматической экспериментальной студии в Леонтьевском переулке, принимал своих актеров и учеников прямо на дому, занимаясь чистым методом. Михаил Туманишвили в Тбилиси в какой-то момент ушел из своего театра и написал замечательную итоговую книгу. Питер Брук в зрелые годы тоже сознательно сместил центр своих художественных интересов в сторону чистой лабораторной работы и антропологического поиска. Так что это определенная высшая закономерность для больших мастеров.

Еще одно неоценимое качество, присущее настоящему педагогу и художественной личности, каким и был Корогодский, — некий ум чувства, глубина чувствования, способность чувствовать с умом. Он всегда хорошо понимал сценическую индивидуальность каждого актера, учитывал разную природу актерской возбудимости и реактивности, которые каждый раз надо спровоцировать. Он наблюдал пристрастия, изучал зоны комфорта и дискомфорта, выискивал признаки особой, штучной творческой породы. А одаренность учителя — в предвидении, в чуткости, в восприимчивости, в развитости чувств, это и стоит передавать ученикам. Об этом он сам неоднократно говорил и писал. Он считал, что очень важен интеллект души. Сегодня эта мысль, лично для меня, дороже всего, сегодня стоит развивать и культивировать, помимо профессиональных навыков и методологии, именно интеллект души!

Елена Вольгуст Когда его пригласил к себе в Гуманитарный университет профсоюзов Запесоцкий, правила приема и сам контингент студентов стали иными. В его руки теперь попадали в основном те дети, которые учились на платной основе, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я имею в виду прежде всего то, что он-то выкладывался там перед ними на полную катушку, как и в прежние годы. Будто чья-то рука включала в его организме невероятный, молодой кураж. Как рассказывают артисты, он мог прийти утром на занятия в состоянии полной физической немощи, кряхтя от боли, но как только перед ним появлялись абитуриенты, он мгновенно, по щелчку пальцев, преображался и становился их ровесником. Эта метаморфоза каждый раз искренне потрясала присутствующих. Нынче, говорят, так зажигает в свои 89 Вениамин Фильштинский у себя на Моховой.

Ирина Кузьмина Да, да, хорошо помню первый набор в Гуманитарном университете профсоюзов, нет, даже два-три курса. З. Я. же любил, чтобы рядом всегда была свита, вот я и играла эту роль довольно часто. Он просил приехать из Москвы и быть с ним на отборочных турах, говорил, что ему нужен мой глаз. Ну и обсуждать показы ему было скучно только со своими педагогами. З. Я. и здесь распределял роли, мне доставалась «специальный гость из столицы». Не знаю, насколько успешно я справлялась, но иногда, уже глубоко в ночи (начиналось все в 10 утра), когда он продолжал с маниакальным упорством выискивать в этих детях искру сценического таланта, я малодушно просила перенести худсовет на Фонтанку, 92, в его квартиру, чтобы немного отдохнуть. Просилась передохнуть я, он был неутомим. Худсовет на Фонтанке продолжался почти до зари, он обсуждал молодых абитуриентов — соискателей театрального счастья с таким куражом и азартом, был так увлечен и взволнован, словно это был для него долгожданный педагогический дебют, «первый бал Наташи Ростовой».

Елена Вольгуст Как З. Я. до последнего практически вздоха сопротивлялся тяжелой болезни — рассказывали мне и Сережа Мардарь, и другие условно молодые ученики.

Данила Корогодский В самом начале 2004 года у него нашли запущенную онкологию. Перед сложной операцией, в конце января, хирург отозвал меня в сторонку и прямо, без обиняков сказал, что отцу по всем медицинским показателям осталось жить от силы полтора-два месяца, не больше. В итоге, вопреки всем прогнозам науки, он на своем упрямстве прожил еще четыре полных месяца.

А в начале января в этом терминальном, тяжелейшем состоянии, когда он физически уже совершенно не мог самостоятельно ходить, за ним регулярно приезжали ученики. Они на руках сносили его из нашей квартиры вниз (лифта же нет), аккуратно укладывали на заднее сидение «Жигулей» и везли через весь город на репетицию на Обуховскую Оборону. Когда вечером я спрашивал у ребят, что там происходило, они отвечали: «Это была прекрасная, живая репетиция!» Человек репетировал, находясь, по сути, уже при смерти.

Был один пронзительный эпизод тех дней, я даже не знаю, стоит ли его выносить на публику. Мне нужно было срочно уезжать обратно на работу в мой университет в Америку, все мыслимые временные лимиты ожидания были полностью исчерпаны. Мы прощались с мамой в коридоре нашей квартиры, я стоял спиной к закрытой двери папиной спальни. Вдруг посреди разговора я вижу, как у мамы буквально округляются от удивления глаза. Я быстро поворачиваюсь — а папа стоит в дверях. Он ведь уже физически не мог вставать много дней. Но он прекрасно знал, что я уезжаю далеко и, возможно, мы больше не увидимся, поэтому нашел в себе какие-то невесть откуда взявшиеся силы, сам встал и вышел в коридор, чтобы обнять меня и попрощаться… такой вот папа…

Елена Вольгуст Очень хорошо помню, как я пришла, по сути, прощаться навсегда. Он лежал с истончившимся, ясным лицом, удивительно стал похож на лица с картин Эль Греко. У нас получился очень короткий, тихий диалог, он из последних сил четко, ясно, раздельно и без малейшей запинки произнес в мой адрес несколько стержневых напутственных слов, которые не забыть.

Данила Корогодский А знаете, я как-то раз спросил свою бывшую студентку из Японии Юри Окахану в каком-то разговоре, помнит ли она главу из «Книги самурая», описывающую, чем, согласно древним японским традициям, заканчивается обучение самурая? Она помнила… А оно ведь заканчивается очень занятным ритуалом: ученик своими руками делает деревянную фигуру своего учителя в полный рост, сам поднимает ее на вершину высокой горы и там точным ударом меча отрубает ей голову. То есть, для того чтобы стать по-настоящему самостоятельным, зрелым мастером, ты должен символически, внутренне «уничтожить» своего учителя, выйти из-под его тотального гипноза. Отец, будучи мудрым педагогом, это прекрасно понимал, хотя мы с ним никогда не формулировали эти болезненные вещи вслух.