«Мой век». М. Лоранс.
Театр им. Ленсовета.
Режиссер Юрий Цуркану, художник Мария Брянцева.

Впервые я пришла в Театр имени Ленсовета (тогда он недолго был Открытым театром) в конце прошлого века. В те времена он доживал свои последние годы как театр Игоря Владимирова. Тогда еще шли в репертуаре спектакли мастера, и посреди буднично пасмурных девяностых этот театр влюбил меня в себя знойным желтым. Вспоминая, кажется, будто в те годы на Владимирском всегда были лето, зной и каникулы. Этот цвет, казалось, был везде: стены театрального здания, программки спектаклей, фанерные декорации, изображающие жилье каких-то неведомых французских коммерсантов, — все было желтым и непривычно жизнеутверждающим. Это был театр про людей и для людей — добавлю: неискушенных, — он был добрым и теплым, веселым, музыкальным и легкомысленным. Для меня это был рассветный желтый, а для театра — закатный. Уходила эпоха.

Е. Комиссаренко (Габриэль).
Фото — Юлия Смелкина.

Потом пришел Владислав Пази со спектаклем по сценарию Бергмана, и после постановки «Лица» лицо театра стало меняться. Яркие, уютные декорации постепенно исчезли, сцена оказалась огромной, мрачной, холодной. И в этом пространстве пришедший после Пази Юрий Бутусов построил свой театр: трагичный, умный, сложный, провокационный и не для всех. Но наверху под крышей, на Малой сцене — по-прежнему уютной и теплой (даже душной, если приходишь в театр в середине июля) — остался жить тот самый театр из прошлого века. Тот, который обожали ленинградцы, кусочек которого я застала и полюбила в отрочестве. Там запросто и по душам рассказывают человеческие истории, и то, что на Малой сцене идут спектакли, принадлежащие авторству Юрия Цуркану, вполне закономерно. Этот режиссер умеет с юмором и теплотой ставить спектакли про людей. И так же закономерно, что здесь, где сохраняется атмосфера прежнего Театра Ленсовета, появляется пьеса французского драматурга, сродни тем, что шли в прошлом веке. Вместо Летраза — Лоранс. И как огромный подарок зрителям в главной роли предстает Елена Комиссаренко — звезда и любимица «того века», которую в последнее десятилетие так редко можно увидеть на сцене.

Малу — героиня Комиссаренко, в прошлом известная кутюрье — празднует столетие. Среди приглашенных гостей — цвет творческой европейской богемы прошлого века и семья: дочь, внучка и правнучка. Все действие спектакля Малу ждет давно почивших гостей, переживая всплески надежды и разочарования и выясняя отношения с потомками. Судя по тому, что героиня ровесница ХХ веку, пьеса была написана в начале двухтысячных. И даже тогда ее проблематику вряд ли можно было считать новаторской, сейчас же театр и кинематограф столько раз в разных жанрах и с разной степенью глубины обмусолили тему травматичного существования «под одной крышей» нескольких поколений одиноких женщин, что очередное обращение к ней вызывает скуку и раздражение. Поэтому, даже не зная пьесы, сюжет можно предсказать: все действие женщины будут ругать, шпынять, покрикивать и закатывать глаза друг на друга, чтобы в финале рассказать зрителю, как именно их травмировало предыдущее поколение.

Е. Комиссаренко (Габриэль), А. Рейфель (Фостин).
Фото — Юлия Смелкина.

В общем-то, все, что мы узнаем про безумный ХХ век, это то, что он из десятилетия в десятилетие выращивал инфантильных, изуродованных, одиноких женщин, во всем винящих своих матерей. Но эту не очень мудреную аксиому создатели спектакля не подвергают новому прочтению, не сообщают зрителю ничего помимо того, что мы и так уже знали. В основе спектакля очень слабый и поверхностный текст, в котором проблематика — заезженная, характеры — не выписаны подробно, монологи — многословные и неглубокие. Но текст — это еще не спектакль. Тот «знойно-желтый» владимировский закатный театр лихо преодолевал посредственную драматургию. Умел весело и жизнерадостно протанцевать и пропеть ее. Но сейчас — нет. Нет ни прежнего задора, ни простодушия, ни наивной, не претендующей на открытие истин игры, которая не притворяется жизнью. Хотя участвуют те же актрисы.

Героиня Инессы Перелыгиной (Марель — дочь Малу) рассказывает про свою юность, и я вижу ее красоткой с оленьими глазами, во фривольном пеньюаре, то ли в «Двери в смежную комнату», то ли в еще более раннем «Хеппи-энде». Актриса за годы стала сложнее, глубже, ей удается передать плоско написанной героине свой человеческий опыт и даже вызвать сочувствие, ведь Марель в спектакле не любит никто. И мать, и дочь, и внучка откровенно пренебрегают ею, бросают в ее адрес издевки и игнорируют чувства до самого последнего момента, когда она срывается впервые в жизни и выплескивает на мать страстный монолог. Но усилий актрисы недостаточно, чтобы оживить этот картонный персонаж. Глядя из зала, чувствуешь неловкость оттого, с каким неуместным пылом звучат банальные фразы и как с трудом актриса оправдывает гротескный рисунок, навязанный режиссером. Тут ощущается насилие над природой актрисы: ни эти эмоции взахлеб, ни громкие крики, ни внезапный уход в подобие клоунады, призванный показать женское смятение Марель, не органичны для Перелыгиной. А ведь так хорошо было, пока она играла «от себя».

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Смелкина.

Маргарита Алешина (исполнительница роли Нины — внучки Малу) в том веке играла в «Крошке» Летраза. И я до сих пор вижу ее дерзкой и очаровательной Кристианой, в короткой желтой юбочке запрыгивающей на колени к герою Траугота. В пьесе Лоран ее героиня тоже в чем-то ярком и желто-оранжевом, тоже передвигается вприпрыжку и так же закатывает глаза на старших женщин в семье. Но смотрится это грустно (как, в общем, оно и задумывалось создателями). Только сочувствие вызывает не героиня Нина — так и не повзрослевшая, навеки застрявшая в романтических иллюзиях и подростковом бунте, — а сама актриса, которая вынуждена снова тащить сквозь малоинтересный текст свою, теперь уже взрослую, тему, пользуясь прежними приемами и выразительными средствами. Кажется, актриса не может до конца присвоить ходульно написанную роль Нины, ее собственный женский опыт говорит ей, что это фальшивка, что так не бывает. А режиссер не помогает актрисе. Создается впечатление, что Цуркану уверен, будто женщины средних лет именно такие. Так выглядят, говорят, это их мучает, и именно так шаблонно и отвратительно они свои переживания выражают. В финале режиссер справедливо пытается преодолеть уже неприличный мелодраматизм текста и увести актрис в гротескное существование: довести женский ор и страдания до абсурдного крика и клоунских внешних приемов, — но это не удается ни ему, ни актрисе. Героиня Алешиной, стремительно убегая к любовнику, нелепо кричит с верхней площадки, раскинув руки и романтично растягивая слова: «Всеее будет хорошоооооо!» И вздрагиваешь в зрительном зале: так еще делают в театре? Но это же прошлый век!

Самая юная участница этого квартета — правнучка Малу, Фостин — вылитая «Крошка» из пьес девяностых годов. Но Алиса Рейфер играет разнообразнее и смелее, чем ее предшественницы в прошлом веке. Пожалуй, из всех трех «потомков» столетней Малу правнучка выглядит самой живой и искренней. Лучший момент в спектакле — сцены прабабки и правнучки, в них есть та правда, которой нет в остальном спектакле. Чувствуется, что не только Малу и Фостин, но и Комиссаренко с Рейфер находятся на одной волне. И только финал режиссер не позволил молодой актрисе доиграть так, как она может, а увел ее вслед за партнершами в нудный и банальный монолог и громкие крики.

Е. Комиссаренко (Габриэль).
Фото — Юлия Смелкина.

Единственная, кто легко, убедительно и мастерски существует в этом спектакле, — Елена Комиссаренко. Эта выдающаяся актриса собаку съела на том, как преодолевать посредственные тексты, — за весь ее век в Театре Ленсовета Комиссаренко не часто случалось играть в достойном литературном материале. Что не помешало ей стать одной из самых заметных актрис своего поколения и любимицей зрителей. Маловыдающиеся пьесы никогда не были для актрисы препятствием к тому, чтобы проводить свою тему, выстраивать героиню значительнее и масштабнее, чем написал автор. В спектаклях с ее участием, как правило, именно Комиссаренко представляет зрителям квинтэссенцию режиссерского замысла, порою не очень внятного и не реализованного в остальной постановке и в партнерах. Так было у Пази в «Лице», где отсылкой к сложному первоисточнику было только молчаливое существование призрачного Амана в исполнении Комиссаренко.

В спектакле «Мой век» актриса уловила желание режиссера снизить градус мелодраматизма и увести актрис в игру и некое гротескное преувеличение и смогла его воплотить. Комиссаренко с удовольствием играет в Малу — столетнюю старуху, перебирающую все свои маски: то проказничает, как пятилетка, то дерзит, как пубертатный подросток, то кокетничает, как юная жеманница, то являет миру сногсшибательную диву прошлого столетия; властно отдает приказы, токсично сыплет обидными замечаниями; на глазах молодеет и тут же дряхлеет. А в финальных сценах, когда ее «потомков» прорвало на крикливую откровенность, Малу (и, кажется, сама Комиссаренко) в своем кресле на заднем плане отстраняется и холодно, но сочувственно, с легкой досадой наблюдает за этими еще молодыми женщинами, у которых есть будущее, но в то же время и нет его.

За весь спектакль Комиссаренко не позволяет себе ни одной надрывной интонации, она не играет печальное подведение итогов, ее героиня собрала семью не для того, чтобы сентиментально попрощаться перед уходом, не для того, чтобы перемотать свою жизнь и раскаяться, не чтобы попросить прощения, а для того, чтобы доиграть спектакль своей жизни. Хороший вкус и чувство целого не позволяют ей уйти без финальной сцены. И это не для себя (она лишена сантиментов), не для потомков, а для законченности произведения. Как хороша актриса Елена Комиссаренко в этой, ей близкой стихии игры!

И. Перелыгина-Владимирова (Марель), М. Алёшина (Нина).
Фото — Юлия Смелкина.

«Мой век» — безусловно спектакль-бенефис. Возможность вывести на родную сцену актрису, которую не забывает публика, как бы редко она ни играла. И Комиссаренко одаривает зрителей сполна: корчит рожи, как когда-то Жозефина для Наполеона, поет своим чарующим голосом (не спой Малу, все мы ощутили бы себя обокраденными), вызывает смех саркастичными шутками, удивляет непредсказуемыми и небанальными реакциями и оценками. Реплики ее героини не кажутся столь плоскими и вторичными от того, что она никогда не подает их многозначительно, все сантименты проговаривает максимально отстраненно, как бы в проброс. Многое просто бубнит, как будто Малу в свои без пяти минут сто уже не заботится о том, чтобы быть услышанной. Актриса отвлекает от текста, увлекая действием: куда интереснее следить за выходками этой грандиозной старухи, чем слушать прописные истины автора. Но у Малу за этим пренебрежительным отношением к родным, за вздорными и небезобидными шутками ощущается невыразимое одиночество: и это одиночество не из-за того, что близкие ей не близки, а оттого, что век ей чужд. Этот новый век до нее еще не дорос, а от старого уже ничего и никого не осталось. Она пережила свое время, и теперь лучший собеседник Малу — рыбка в аквариуме из бывшего телевизора. Эта драма тотального одиночества и отсутствия диалога — кажется, не только про героиню, но и про актрису, про ее существование в спектакле, а может быть, и в театре.

Благодаря Комиссаренко тема смещается с семейной женской драмы поколений на экзистенциальное ожидание давно умерших великих гостей. И вот тут, пожалуй, был шанс у спектакля выйти на иной, философский уровень осмысления материала, но этого не случилось. Все в доме весь вечер ждут Дали и Кокто, и все, включая здравомыслящую Малу, знают, что никто не придет: вот тут бы режиссеру разобраться и нам что-то рассказать про конец жизни, про ХХ век, про то, почему именно Комиссаренко — актриса не только умная, но и интеллектуальная, с отличным вкусом и культурным кругозором — играет эту роль, и что она может через нее донести. Но режиссер к финалу насильно возвращает нас в женскую мелодраму, а Малу сажает на задний план — устало ждать конца. Про это Комиссаренко играла уже не раз: она начала свой путь в этом театре с постановки пьесы Разумовской «Под одной крышей», где женщины разных поколений страстно выясняли отношения. Продолжила тему в гораздо более сильной пьесе и спектакле Петра Шерешевского «Август». И, к сожалению, «Мой век» не позволил актрисе высказаться о чем-то большем, а ей точно есть что сказать. Но, в отличие от Малу, век Комиссаренко продолжается, и мы в зале еще ждем той самой встречи прекрасной, умной актрисы с текстом и режиссером, которые позволят важному высказыванию состояться.

Е. Комиссаренко (Габриэль), А. Рейфель (Фрстин).
Фото — Юлия Смелкина.

Вообще, неудача «Моего века» очень явно освещает проблему: в мировой драматургии столько великих текстов про осмысление конца жизни героем, но, кажется, совсем нет такой драматургии про героиню. Женщине в конце жизни полагается рефлексировать по поводу отсутствия/наличия детей, испытывать вину за все, что не дала или не так дала детям, и перебирать свои былые любовные приключения. Юрий Цуркану — режиссер добрый. Он умеет с теплом взглянуть на человека и на его порой абсурдные проявления человеческого. Но этот спектакль получился не добрым. Кажется, что женщины всех поколений вызывают у постановщика недоумение и страх, и он видит их такими диковинными инопланетянами, которые странно общаются и странно существуют.

Тут ничего нет про жизнь, только про уставший и устаревший «прошловековый» театр. Костюмы — ни про какую эпоху, жуткие парики, которые не притворяются волосами, потому что настолько очевидны. «Внесценические» персонажи, озвученные голосами в динамиках и из-за условных дверей звучащие громче, чем голоса в комнате. Все в этом спектакле — не про живое, не про сегодняшнее. Такое ощущение, что его создавали, находясь в том самом доме Малу: с наглухо закрытыми уже четверть века дверями и окнами, со старыми ящиками с барахлом и с осыпающейся штукатуркой. И душно на спектакле не из-за июльской жары, с которой не справляются кондиционеры. Хочется спуститься на два этажа ниже, где с большой сцены в зрительный зал дуют ветры, где еще ощущается воздух творчества. Сейчас, когда уходят из репертуара спектакли Бутусова, возникает тревожное опасение: а не закроются ли все «окна», и не превратится ли любимый театр целиком в «старый, милый дом»? Хочется, чтобы бывший в том веке Открытый театр в этом оставался таким же — открытым.