Завтра в нашем блоге выйдет рецензия на спектакль «Витя-Мурзилка», который сыграют сегодня вечером в Коляда-Театре в честь 50-летия Олега Ягодина. Эту пьесу в 2023-м написал для него Николай Коляда… Сейчас сам Олег вместе с Иваном Федчишиным поставил спектакль.

В ближайшем номере (конец сентября) вы прочтете большой разговор Олега Ягодина и Марины Дмитревской.

А сегодня — день рождения выдающегося, редкого российского актера, о чем, собственно, все знают, а кто не знает — прочтите Ягодин Олег — Имена — — Петербургский театральный журнал (Официальный сайт). И представьте его бледного Момо, белоглазое чудище — Хлестакова, Ричарда — змею…

Сегодня — только поздравления! Читать поздравления худруку Коляда-Театра можно, включив альбом легендарной «Курары»…

Так случилось, что Олег Ягодин начинал в Свердловском ТЮЗе. Юрий Жигульский пригласил его исполнять в спектакле «Последние» роль Петра. И я увидел Олега первый раз, еще студентом, он шел в костюме, в белой рубашке с галстуком. И в руках у него был такой советский портфель. И я подумал: надо же, время меняется, а есть люди, которые остаются там, откуда я бегом бежал…

Прошло какие-то время, Олег не стал у нас работать, ушел в драму, и через несколько лет я увидел его в спектакле Николая Коляды «Ромео и Джульетта». И это был какой-то совершенно другой человек. Совершенно несоветский. И человек не этого времени.

Потом я увидел совершенно изменившегося человека рок-н-ролла, услышал впервые «Курару». И у меня не сходились никакие пазлы. Может быть, он играл тогда какую-то роль, а потом перестал ее играть? Я не делал выводов, это было просто впечатление…

Он хорошо работал с самого начала, но потрясающе открылся, конечно, в Ромео: взрослый ребенок, трепетный, любящий, тончайший… Дальше я видел уже все его спектакли, блистательного Хлестакова, в «Клаустрофобии», где он был изгой, не принимающий этого мира. Пронеслось немыслимое количество героев, которые были похожи на Олега Ягодина и не похожи. Его Гамлет, боровшийся с варварством…

Столько спектаклей, где он был необычен, ярок, с меняющимся голосом, пластикой… Этот артист — очень большой артист. Артист, который открывает в себе бездны возможностей. Одна из последних работ — Командир корабля в «Оптимистической трагедии», с тихим голосом, с удивительной интеллигентностью и обреченностью, эгоизмом. И я опять был удивлен тем, какой он разный. Очень немного артистов, которые могут похвастаться умением перевоплощаться, при этом сохраняя внутреннюю суть. У него тоже есть это «я в предлагаемых», но сверху — еще что-то, что принадлежит только этому герою — потаенное и только Олегом раскрытое. Большой артист, замечательный рок-н-ролльщик, создавший стиль, группу, его песни поют, «Курара» — екатеринбургский ключ ко многим людям. И я часто потрясаюсь его актерскими способностями.

ПТИЦА-ПЕРЕСМЕШНИК

Один только список его ролей бросает в дрожь.

Ни один актер в мире не имеет такого репертуара. Ни один. Проверьте.

Давно стало общим место говорить об уральской магнитной аномалии: упавший когда-то в этих краях метеорит раскололся на множество сверкающих осколков, и Олегу Ягодину, вне всякого сомнения, именно оттуда прилетело при рождении.

Перечислю навскидку только малую часть сыгранного.

Хлестаков, Гамлет, Лопахин, Подколесин, Арбенин, Плюшкин, Карлсон, Годунов, Ричард III, Ромео, Стэнли Ковальски, Иван Федорович Шпонька, Киса Воробьянинов, Моцарт («Маленькие трагедии»), Акакий Башмачкин, Алексей Каренин… Владимир Ленин («Русская народная почта») и, разумеется, весь кромешный рай для нищих и шутов екатеринбургской промзоны, описанный в пьесах Коляды. Сумасшедшее народное радио с вавилонским столпотворением голосов и мелодий.

Такого актерского репертуара больше просто не существует в природе.

Чистая аномалия.

Не стану, как полагается приличному театроведу, расписывать его «по образАм», тем более «ПТЖ» все что мог зафиксировал и описал.

Замечу лишь, что когда Бог рассыпал зерно актерам, птицам небесным, наверное у него прохудился мешок, и он ссыпал Олегу золотого зерна немерено.

Понятно, что роль театрального бога сыграл Николай Владимирович Коляда, сразу угадавший в Ягодине своего Протагониста. Главного актера своей труппы, этого всемирного Корабля дураков. Свой золотник. И не прогадавший с ним ни разу.

Но Олегу не просто сверхщедро насыпали сверху. Ролей, музыки, дара. Он и сам сеятель, каких на театральной земле мало.

Словно один из героев Владимира Маканина (который ложился на землю и чувствовал руками золото, за то и держали его мужики в артели), так и Ягодин в артистической артели Коляды главный искатель.

Он, конечно, священное животное. Но какое?

Судя по «нечеловеческому» списку ролей — ящерка, сбрасывающая и меняющая кожу от спектакля к спектаклю. Из сброшенных им шкурок можно составить город. Всемирную театральную кладовую.

Но!

Я абсолютно уверена, что он все-таки птица.

Птица-пересмешник. Пересмешниковые (лат. Mimidae) — семейство птиц из отряда воробьинообразных, относится к подотряду певчих воробьиных.

Эта птица сбивает людей и зверей с толку, имитируя различные голоса.

Пересмешник поет как боженька. Исполнитель от Бога, у него огромный репертуар и развитая дыхалка — сильный вокал. Пересмешник душу отдаст за возможность спеть.

У Олега Ягодина ведь не просто троллинг, гениальное подражание — но дар выразить в игре Мировую душу («я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь»).

Пересмешник перепевает не только других птиц, но и городские звуки и голоса других животных, звук пилы и смех ребенка…

Стоит услышать его «Войнах» или «Агонию» в альбоме «Курары» 2023 года, чтобы понять: он может спеть, этот певчий воробей, не просто про войну, а саму войну. Ее кромешный ужас и ненасытную прорву.

Вот фрагмент из «Тороплюсь»:

«Никто не застрахован в полночь. Опять война, опять зима.
Мама идет домой из магазина.
Россия такая красивая.
Как низко мы падаем.
И ностальгия, всегда ностальгия,
по прошлому раю и аду».

Это ведь не про то, про что запрещено говорить. Это вечная, многовековая наша война и зима. При любом тысячелетье на дворе.

Говорят, у каждого поколения есть свой Гамлет.

Кто видел Ягодина, щуплого подранка в лохмотьях из секонд-хенда и собачьим ошейником на мальчишеской шее, не даст соврать: поколение девяностых не проморгало своего Гамлета.

Он дергался слепым щенком в экстатических шаманских плясках своего нищего Эльсинора, но когда пробил час — воспарил духом, и шекспировский стих «Быть или не быть» был ему в помощь. И слепой щенок стал зорким волчонком, рванувшим за флажки.
Последний раз я его видела в «Анне Карениной», в ковидный год театр показал видео. И я из своего датского эльсинора угодила в Екатеринбург.

У Коляды это был, кто бы сомневался, не тур светского вальса, но дикие шаманские оргии, «провинциальные танцы», коллективное танцующее тело (светское, народное, церковное), промалывающее героев как поезд — не дожидаясь финала.

Будто смертельные шестеренки гигантской машины зацепили и «проматывали» и Анну, и обоих Алексеев, и Левина с его Кити — всех.

Какая-то вселенская деревенская дискотека, где все кричат, плачут, ищут Бога, счастья и смыслов, ряженые в синтетические шубы и кислотные галстуки…

Но дело в том, что спектакль по самому знаменитому русскому роману, названному самым легендарным во всем мире женским именем, получился мужским.

Потому что Алексея Александровича Каренина играл Олег Ягодин. И это была выдающаяся роль.

Я его сразу даже и не узнала — в гротескном парике и зеленых очках, старик-крот из подземелья, оборотень из страшной сказки…

Рисует себе красной помадой сердце на волосатой груди, скрипит злодейским голосом про божий долг (отчего у него стали такие уши?!..).

Покуда, сняв парик, не оборвал этот ядовитый карнавал и не сыграл момент истины.
Снайперски попав в самое сердце толстовского романа.

«Я желал ее смерти, но я увидел ее и простил. И счастье прощения открыло мне мою обязанность. Я должен быть с нею и буду».

Он не произносит слово «любовь», но играет — именно ПРО ЭТО. Сильнее, чем про «пере-пеле-перестрадал…».

P. S.
Театр Коляды можно закрыть, запретить (не дай Бог), пустить по миру — все что угодно. Но какие бы судьба им не устраивала козни, покуда существует Олег Ягодин, этот театр возродится из пепла и будет играть, петь, плясать, выть на луну, любить, умирать и воскресать.

Потому что любой орнитолог вам расскажет о непревзойденном мужестве пересмешника, охраняющего свое гнездо. Пересмешник громким боевым кличем может призвать поддержку с воздуха, да хоть и с неба: там есть кому за них вступиться.

С днем рождения, Олег!

Пошли Бог тебе и твоему театру удачу — единственное, что от нас не зависит.

Все остальное при вас.

Писать к юбилею Ягодина, поздравлять его?! Ну, не знаю, не знаю. Более неюбилярного, непоздравительно-праздничного человека трудно, до последних трагических для театра месяцев, было вообразить. Да, по большому счету, и нетеатрального. Он всегда представлялся самым нетеатральным артистом из всех мне так или иначе известных. Такой «аngry young man». И «сердился» этот молодой человек, казалось, прежде всего на театр. На то, что оказался в театре. И в течение долгого времени было тревожно, что вот-вот сбежит. В музыку, в свою «Курару», в свои сердитые песни, куда-то еще.

И конечно бы сбежал. Но — Коляда. Самый театральный, самый праздничный, самый обожающий всевозможные поздравления Коляда. Они были по-человечески абсолютно разные, просто лед и пламя, но вот случилось короткое замыкание. На наше всеобщее счастье «замыкнулись», и он остался. Остался сердитым, злым. И в этом, в том числе, была его фишка.

…Был, сейчас в архиве «ПТЖ» посмотрела, «Реальный театр — IX», который чуть не единственный раз проходил не в Екб, а в Нижнем. «Коляда-Театр» привез «Гамлета». Я, когда увидела сцену, на которой будет все происходить, помню, просто испугалась. Она была раза в три больше, чем родная. Коляда ходит с перекошенным лицом. Провал, казалось, неминуем — ведь это был спектакль-танец-хоровод, жестко ритмизированный не только во времени, но прежде всего в пространстве… Что он творил на сцене в тот раз! Этот бледный и как будто даже анемичный Гамлет, обозлившийся на весь мир, в том числе на этот театр, на этот фестиваль, на эту долбаную огромную сцену. На которой он носился, летал, плясал, извивался и издевался, страдал, ненавидел и хохотал. О, эта благотворная злость, из которой рождается энергия в тысячу вольт, харизма, сводящая с ума весь зал, тайна и счастье искусства!

А что он своей гадкой злостью творил со мной, лично со мной в «Клаустрофобии»! До озноба, до температуры. Как я ненавидела его Прищепу! Он лишал меня воли, лишал меня самой себя. Я не могла и не хотела ни смотреть на него, ни слушать. Меня почти физически тошнило от того, о чем и как он там говорит про женщин, про родину, про, так сказать, смысл жизни вообще, но я была не в силах глаз оторвать от сцены. Он, как заклинатель змей с дудочкой, легко заставлял меня свиваться во все нужные кольца, и я послушно смотрела, как он отвратительно кривляется, гримасничает, издевается над всем, о чем даже и говорить вслух невозможно. Восторг и отвращение в одном флаконе — как это вообще возможно?!

Или томно-мерзкий метросексуал Хлестаков. Разве можно забыть это красивое, молодое, ломкое, сплошь покрытое грязью тело с капризным напудренным лицом, модно торчащими рыжими волосами и жестко-наглым взглядом? И совсем невозможно забыть тот ужас, который охватывал в центральной сцене спектакля — свидания Хлестакова с дочкой и мамой. Когда он их пользует по полной. Поочередно. Воркует над ними ласковым голосом, быстрыми ловкими движениями задирает что надо и прижимает куда надо, и крестится, и ладанкой над ними машет, и делает свое грязное дело (в буквальном в том числе смысле — мажет грязью), глядя в зал горящими от выплеска злого адреналина глазами.

Но есть, конечно, и другое, противоположное. Гоголевский Шпонька, например, которого в финале самым натуральным способом съели, просто с явным наслаждением уписывали огромными ложками. Прямо сейчас перед глазами: маленький, сутулый, узкие плечики постоянно, как будто в испуге, немного приподняты к ушам, в коротких не по росту брючках, стоптанных ботинках, но зато в опрятном сюртуке, с галстуком. И чем больше в него всматриваешься, тем теснее становится в груди: от его ничего не выражающего, только старающегося быть внимательным лица, от тихого, глухого, без особенных модуляций, старающегося быть вежливым голоса, от неуклюжих осторожных движений… Просто труднее становится дышать.

Господи, да кого только тут нет! Не знаю, есть ли еще актер, которому выпало сыграть чуть не все звездные роли как мирового, так и местно-уральского репертуара. От невзрачного пэтэушника и в тоже самое время совершенно прекрасного Ромео до старого, в безразмерно вытянутой вязаной кофте, брюзжащего бомжа Фауста, от Прищепы до страшного и одновременно какого-то хрупкого, проживающего перед нами трагедию шекспировского масштаба «старого коммуниста» Семена Прокопьевича из «Зеленого пальца» Коляды. И везде, везде это колдовство! Завораживающее, какое-то нутряное воздействие — на наше сердце, на кожный покров, на наши легкие и кровеносные процессы.

И вот Олегу — 50. Николай Владимирович несколько месяцев не дожил. Но его уход сотворил чудо. Еще одно чудо Коляды. Ягодин — единогласно избранный художественный руководитель «Коляда-Театра» — это сегодня совсем другой человек. Общительный, светлый, открытый, бесконечно — о чем сам говорит повсеместно — благодарный зрителю, бесконечно любящий свой театр. Как возможна такая мгновенная метаморфоза во взрослом человеке? Не знаю. Кто этих двух, так «коротко замыкнувшихся» колдунов разберет.

Многая лета!