ПО МОТИВАМ

«Молодые режиссеры — детям» — ежегодная лаборатория, которую проводит Самарский ТЮЗ «СамАрт» в упорном поиске молодых режиссеров и произведений для детей и подростков разного возраста. Сегодня это самая трудная аудитория для театра. Правда, некоторые ТЮЗы об этом не догадываются и насыщают афишу теми сказками, которые их пожилым руководителям читали в детстве, неважно, что современные дети не понимают половину сюжетов и слов. В результате многие ТЮЗы обслуживают бабушек, приходящих с внуками на спектакли. Бабушки и театры довольны друг другом. Ну и традиционные ценности в почете.

Сцена из эскиза «Ванюшка».
Фото — архив театра.

В «СамАрте» отбор текстов для лабораторий всегда проходит несколько этапов. Поисками текстов и режиссеров каждый год занимается куратор лаборатории, драматург, идеолог «Эскиз-театра» Михаил Бартенев вместе с командой «СамАрта». Удачные работы для подростков остаются в репертуаре — сейчас идут спектакли по пьесам А. Житковского, М. Огневой, М. Конторович, А. Иванова, М. Райцес, Д. Сидерос. После показов проходят разговоры со зрителями. Из прошлогодней лаборатории вышли «Встретимся на качелях» Р. Кадацкой в постановке Константина Сои (идет в неработающем бассейне театра!) и спектакль Большой сцены «Король Матиуш Первый» Я. Корчака (режиссер Ярослав Жевнеров).

В этом году участникам — студентам 3 курса режиссерской мастерской Анатолия Праудина в РГИСИ — была предложена тема «Интерпретация классики», при этом выбор произведений, которые изучаются в средней школе, ничем не был ограничен. Режиссеры работали вместе с такими же молодыми художниками мастерских Валерия Полуновского и Эдуарда Кочергина.

Первый лабораторный день начался с эскиза под названием «Ванюшка» по рассказу М. Шолохова «Судьба человека». Режиссер Сяо Хань, художник Су Син. Две молодых китаянки выбрали рассказ о русском человеке на войне. Эскиз был очень грамотно оформлен. Два белых экрана углом к зрителям (на них графично смотрелась тень героя, как будто множа его историю); обугленный остов то ли дерева, из которого растет ветка, то ли печи; сколоченные черные рамки, напоминающие мостки. Лаконично, без всяких подробностей. Кажется, режиссер и художник понимают, что точности в показе войны сейчас не добиться. Поэтому все происходит в театре и происходит сегодня. Единственная деталь: герой рассказа Андрей Соколов в исполнении Ярослава Тимофеева старательно передавал южнорусский воронежский выговор. Все было подробно сыграно, и рассказ о судьбе человека, попавшего в воронку войны и выстоявшего в ней, уже близился к финалу. Герой периодически окликал сына Ванюшку, слышались голоса детей, как будто игравших где-то там, за белыми полотнищами, и понятно было, что никакой актерский ребенок оттуда не выбежит. Но вот герой позвал сына и обратился к залу: «Что-то лодка не идет. Будешь хлебушек?» — и протянул кусочек зрителю, сидевшему в первом ряду. Вдруг с этим куском хлеба на площадку вышел пожилой человек, опиравшийся на кривоватую палку. Он сидел рядом со мной, и еще перед показом, не признав в нем заслуженного артиста России Юрия Долгих, я решила, что пришел какой-то ветеран, и еще неизвестно, как он себя поведет. Он вышел, встал перед героем, и стало понятно, что это и есть Ванюшка, выросший приемный сын Андрея Соколова. Взрослый сын встретился со своим молодым отцом. А потом герой ушел через белые стены, как истаивают во сне наши родные. От композиционно выстроенной истории Шолохова, которую уже невозможно интерпретировать как-то иначе, чем она написана, действие перешло в совершенно другой регистр. Юрий Долгих сыграл монолог ветерана афганской войны.

Сцена из эскиза «Старуха Изергиль».
Фото — архив театра.

Перед нами стоял человек, будто только что обожженный войной. Его монолог не был шолоховской гладкописью. Он перебивал сам себя, перескакивал с мысли на мысль. Его как будто било током. Он не мог молчать. Он говорил о кошмарах, которые ему снятся, о сожженных деревнях, больше похожих на распаханные поля, о том, что было непонятно, кто враг. Говорил о погибших друзьях и о солдатах Великой Отечественной, которые хотели вернуться домой и знали, за что воевали. Говорил о родной стране, в которую они вернулись из Афгана, а той страны уже не было. Говорил, почти не сходя с места. Ничего не показывал и ни о чем не рассказывал. Сложного перехода из прозы в драму, который приходилось преодолевать Ярославу Тимофееву, в этом монологе не было. Так непричесанный, честный вербатим победил классика советской литературы. Потому что важнее правды ничего нет. И в театре — тоже.

Второй эскиз — по рассказу Горького «Старуха Изергиль». Режиссер Анастасия Волкова, художник Аделина Копыльцова. Этот выбор меня изумил больше всех остальных. Кажется, где молодые режиссеры — и где «Старуха Изергиль»? Это же такая цветистая, такая живописно-маслянистая проза! Но многое спасла формулировка «по мотивам». Изергиль с ее рассказом о своей жизни и о свободной любви осталось совсем немного. (А то при нынешней строгости нравов пришлось бы ставить маркировку 30+.) В центре были две полярных истории — про Ларру, сына орла и земной женщины, который презирал людей, и про Данко, который вырвал из груди сердце. Зато много было «мотивов», и они-то и были интересны. Пространство представляло собой живописную «заброшку», вполне любовно обустроенную тремя подростками: девочкой Сашей (Алина Цикунова) и ее друзьями Мишей (Александр Панкратов) и Иваном (Кирилл Лазарь). Здесь они встречаются, тусуются, Саша явно влюблена в Ивана, а он гордый и одинокий, как Ларра. А Миша влюблен в Сашу и ради нее готов вырвать свое сердце, как Данко. Из информации про участников лаборатории стало понятно, что и режиссер, и художник любят и знают театр кукол, театр предмета. И многое в эскизе было придумано и обыграно из подходящего мусора: драных перчаток, спичечных коробков, ящиков, старых бус, сетки, бочек. Куклой из подручного материала предстала старуха Изергиль, и у Ларры нашлось в бочке прекрасное орлиное оперение. Наверное, здесь у подростков был какой-то потаенный театральный мир, где они спасались от мира взрослых, пели свои песни, играли в свои игры. От рассказа осталось вот что: Изергиль была свободной и не боялась любить, когда была молода. А подростки несвободны, они стесняются себя и боятся любви. Мне показалось, что именно это привлекло режиссера к рассказу Горького. Именно это и понравилось подросткам, сидевшим в зале.

ЭСКИЗ КАК ВЫСКАЗЫВАНИЕ

Третий эскиз — по мотивам сказки М. Салтыкова-Щедрина «Пропала совесть» — создали режиссер Дарья Шувалова и художник Карина Мураткалиева. История получилась мрачная, пугающая. Авторы показали мир, населенный чудовищами: головы персонажей венчались гротескными уродливыми масками животных и птиц, и впечатление жуткой фантасмагории усиливалось с каждой минутой.

Сцена из эскиза «Пропала совесть».
Фото — архив театра.

В начале на белую простыню проецировалось видео — замечательные мальчики и девочки рассказывали, кто кем хочет стать, когда вырастет. Звонкие детские голоса, светлые лица и «правильные» мечты сменились потом истошными криками и мерзким обликом выросших героев. По идее создателей, чистотой помыслов, искренностью и совестливостью человек обладает в детстве, но потом почему-то теряет эти качества. Совесть пропадает… Героиня Анны Тулаевой — Совесть в белом одеянии — пыталась вернуться к каждому: будила лежащего в пьяном бреду Пропойцу-Коня (Евгений Клюев), напоминала о себе Трактирщице-Рыбе (Татьяна Наумова), проникновенно говорила с Ловцом-Волком (Владислав Кричмарь)… Но напрасно.

Совесть здесь добрая и ласковая, она не колола и не «угрызала», а нежно гладила по головке и снова показывала видео с детскими мечтами. На минуту-другую уродливые маски спадали, и герои начинали говорить по-человечески, обретали облик людей, но потом вновь принимались выть, орать, кривляться, совершать подлости, напиваться и спаивать других, воровать, ругаться. Действие, начавшись у самых ног зрителей первого ряда, постепенно «отступало» вглубь площадки: возникал сначала кабак, потом базар, обнесенный забором, а в финале вокруг стола, на котором была распростерта бессильная Совесть, собрались на пир устрашающие фигуры в вороньих масках… Ничего не оставалось Совести, кроме как уйти из этого ужасного балагана, надев противогаз и оставив скулящий и рычащий «зоопарк» персонажей, как в клетке, за досками забора.

Кажется, что эскиз получился не для детей и даже не для подростков. Несоответствие между чудным малышом и подлым взрослым по-настоящему понятно зрелым людям, которые могут эту дистанцию оценить, могут задуматься о «неправильно» прожитой половине жизни. И кроме того, при всем избытке фантазии, нагромождении придумок есть ощущение не вполне верного режиссерского решения: испытывать сочувствие к сценическим монстрам невозможно, отождествить себя с кем-то из героев — не получается, и вся история из-за этого становится далекой, придуманной умозрительно.

Сцена из эскиза «Мертвые души».
Фото — архив театра.

Завершилась лаборатория исключительной художественной удачей: режиссер Александр Свиридонов предложил смелую версию «Мертвых душ». У этой работы не было художника, сам постановщик придумал (а цеха «СамАрта» отлично осуществили) решение: помещики грубовато намалеваны на тантамаресках, фанерных стендах с прорезями для лиц (такие устанавливают, например, в парках отдыха для фотографирования). Двое резвых, бодрых молодых людей (лица от театра — Ян и Дима) энергично переставляли плоские фигуры и были готовы играть за каждого, комментировать, двигать действие. Артисты Ян Сидоров и Дмитрий Миллер существовали в сложном режиме переключений: то с некоторым цинизмом наблюдали, то отпускали комментарии, то рассказывали актуальные байки и анекдоты, то цитировали «Выбранные места из переписки с друзьями», то на мгновение превращались в Петрушку и Селифана и одновременно — в летящую Русь-тройку, на полном ходу выбрасывающую в грязь Чичикова — Сергея Макарова. (У того слетали с носа очки и вместе с ними — лоснящаяся самоуверенность, с которой он появлялся в начале.)

Актеры сочинили галерею «помещиков», черпая вдохновение не только из гоголевского текста, но и из наблюдения за сегодняшними типажами, так что портреты вышли не только остроумными, но иногда и резкими. Сладкая парочка йогов — Манилов (Юрий Коннов) и Лизанька (Мария Феофанова) — чуть не душили своей фальшивой угодливостью Чичикова. Коробочка, без конца поворачиваясь перед Павлом Ивановичем, представала двуликой, и в этом было что-то очень жуткое, хотя и дико смешное (сразу две актрисы ее сыграли — та же Мария Феофанова и Ольга Костюшко). Человек-гора Собакевич, смачно пожирая гамбургер, на чем свет стоит костерил уездный город, его жителей и власть имущих (классная работа Игоря Рудакова), а бомж-Плюшкин (Антонина Конева), поросший ярко-зеленым мхом, пугал Чичикова своим запахом и видом. Зрители хохотали, потому что восхищались артистами, но на самом деле это печальная картина современных «мертвых душ»…

Стержневым героем эскиза Свиридонова неожиданно стал ветеран войны 1812 года — потерявший на фронте ногу и руку капитан Копейкин, о котором многие читатели поэмы Гоголя даже не помнят. Артист Алексей Елхимов выходил к зрителям с рассказом об этом персонаже и потом постепенно, в течение действия, погружался в подробности жизни человека, надломленного душевно и искалеченного физически, лишенного не только средств к существованию, но и самого смысла жизни, ищущего и не находящего в родном Отечестве справедливости. Елхимов говорил со зрителем от своего имени, как артист театра (и в программке есть действующее лицо «Алексей Иванович»), но понемногу приближал к себе роль: надевал шинель, потом сапог (нога-то у инвалида одна), в последнем монологе он уже еле шел, опираясь на костыль. Но дело не только в аксессуарах, конечно. Горестная судьба Копейкина прошивала историю о скупке мертвых душ, работала контрапунктом. Трагический рефрен перебивал сатирические интонации эпизодов с помещиками.

А. Елхимов (Копейкин). Сцена из эскиза «Мертвые души».
Фото — архив театра.

Мастер курса, давно и плодотворно сотрудничающий с «СамАртом», на лаборатории не присутствовал, но по работам студентов было видно, что они праудинцы. Эскиз как режиссерское высказывание, жесткая система нравственных координат, попытка социальной критики, выразительная, но не «красивенькая» форма — эти черты мастерской А. А. Праудина присутствовали (или угадывались). Будет здорово, если театр возьмет один или даже два эскиза в свою афишу.