«Мой Рубцов». В. Антипов.
Театр «Организмы».
Режиссер Екатерина Шихова, художник Екатерина Гофман.

Коля — главный герой пьесы Владимира Антипова — влюблен в творчество Рубцова. Ну как влюблен… Знает пару стихов, несколько раз останавливался у мемориальной доски на Кировском заводе. Пока не появилась Она — главная героиня его истории, бывшая учительница русского и литературы, нынешняя продавщица в «К&Б» Люся. Рубцов — любимый Люсин поэт. Так началась история любви и смерти. Действие пьесы разворачивается в обратном порядке: главный герой, от лица которого ведется повествование, вспоминает знакомство с возлюбленной, и постепенно его воспоминания становятся реальностью (без ретроспективы). Они знакомятся, обсуждают Рубцова, он делает ей предложение, а она зовет его на фестиваль памяти Николая Рубцова в село Никольское (чтобы предложение он сделал там, непременно публично прочитав стихотворение). Заканчивается пьеса Владимира Антипова семейным дебошем, приводящим к смерти (на этот раз — не Рубцова): Коля и Люся повторяют судьбу Николая Рубцова и Людмилы Дербиной.

Л. Яковлева (Люся).
Фото — архив театра.

Спектакль Екатерины Шиховой вырос из эскиза, показанного на «Читках пьес каких-то там драматургов» этим летом. Режиссер, взяв предсказуемость финала пьесы Владимира Антипова за основу, начала с расставляющего все точки над i эпилога: открывает спектакль запись интервью с Людмилой Дербиной, в котором она в подробностях рассказывает, как убила Николая Рубцова. Под невинный скрипучий голос поэтессы выходит Любовь Яковлева в старомодном цветастом платье, с тоненькой косичкой, в сером кардигане. Белой мужской рубашкой она принимается мыть пол — не то школьного кабинета (по центру сцены — меловая доска), не то хрущевской кухни (перед доской — деревянный стол с поставленными на него стульями, сиденья которых раскрашены Екатериной Гофман в тоскливые русские пейзажи).

Тоскливый же русский пейзаж появится в самом конце спектакля, когда Люся перевернет школьную доску, а вместе с ней — реальность (с бытово-комической на поэтическо-метафорическую). Вдруг — впервые неиронично — прозвучат за сценой строки о Рубцове, который идет… щурится… смотрит… подходит… собирает… ложится… ест… слышит… обнаруживает… срывает… набирает… выходит… проводит… бежит… дышит… стоит… Звучит какая-то трогательная музыка (баянистка Екатерина Виноградова сопровождает действие задушевным саундтреком — тоскливым и русским). А Яковлева и Антипов завешивают своей одеждой пейзаж, завешивают Рубцова — собой. И почему-то становится необъяснимо грустно и трагически жалко «маленького худого мужичка» — то ли Колю, то ли Николая.

Вообще, «тоскливое русское» — коллизия спектакля Екатерины Шиховой. Все здесь строится на необъяснимом единении экстатически смешного и эксцентрически сентиментального: в кульминационный момент Колю с Юго-Запада Петербурга почему-то называют Николаем Михайловичем, а Люся обращается к нему не иначе как «мой Рубцов». Становится ясно: любовный треугольник Коля — Люся — Рубцов нежизнеспособен, поскольку одна занимается переносом, второй этого не понимает, а третий и вовсе мертв.

В. Антипов (Коля), Л. Яковлева (Люся).
Фото — архив театра.

Когда на сцене появляется автор пьесы Владимир Антипов в образе тихого шестидесятника, начинается, что называется, «Ноу шоу» номер два: продолжительный стендап-пролог, напичканный «организмовскими» шутками и «антиповскими» интонациями. Он лысый, в костюме с душком 60-х — так мог бы выглядеть провинциальный поэт, интеллигент, алкоголик, преподаватель дополнительного образования. Антипов-драматург в пьесе обращается в архетипического героя Антипова-актера — одинокого неуспешного мужчину средних лет, жаждущего водки и любви. Автофикшн-пролог состоит из узнаваемых топонимов идеолога Юго-Запада: Кировский завод, Автово, цирк, «Градусы» и «кэбэшка» напротив… Однако сложность пьесы — в неуловимом сломе регистра, когда автор Владимир Антипов становится персонажем Колей, а Коля — исторической личностью Николаем Рубцовым. Екатерина Шихова сохраняет «организмовскую» интонацию Антипова-актера, давая возможность Антипову-драматургу прочесть свой текст так, как он был задуман. Вот — псевдосоветский ликбез, обращенный в зал, а вот — неловко-пугливый комплимент, адресованный Люсе. Когда он читает «Березы» — на его отвыкшие от слез глаза набегают слезы (неиронично). И «Тихую родину» он, конечно, кричит. А «Плыть» — поет.

Любовь Яковлева с первых минут спектакля — рубцовская Люся. То ли буквально та самая Людмила, которая грохнула Рубцова, то ли героиня его стихов… но точно — рубцовская. Стыдливо-советская, она одномоментно и «та девушка, которую люблю», и родина, и матушка с ведром воды. А еще она — та страшная сила, что умертвила поэта; лишила мужчину — мужественности (Коля, почти плача: «Не бросай меня!»). Во взгляде Любови Яковлевой мелькает и жестокая хитрость Матушки Ягини, и покорная радость Василисы Прекрасной, и смиренная терпимость Аленушки — актриса являет женский русский архетип, во всем многообразии «женского русского».

В. Антипов (Коля).
Фото — архив театра.

У Екатерины Шиховой получается трогательный спектакль о любви и смерти, по-новому осмысляющий категорию пошлости. Несмотря на зрительские (простите) комментарии вроде «Страшная пошлость. Рубцов лишь как история его убийства, перекочевавшая в подобную трагедию двух маргиналов. Актер орет во всю дурь „Тихая моя родина“. И это режиссеру кажется смешным», — это, как говорит в прологе автор пьесы, пошлость другого порядка.

Здесь мелодраматическая история помолвки оказывается фатальной трагедией, а примитивно бытовое разрешается поэзией. Здесь банки с луковицами превращаются в буколический символ веры, а ритм опрокидывания водки складывается в симфонию обреченной любви. Здесь все как в жизни. И это прекрасно.