«Дом Бернарды Альбы». Ф. Г. Лорка.
Театр «Гешер».
Режиссер Идо Кольтон, художник Михаил Краменко, драматургия Кати Сосонской.

«Дом Бернарды Альбы» в премьерном спектакле театра «Гешер» в Тель-Авиве трудно назвать семейной драмой. История эта не о семье, ячейке общества, проживающей в далекой андалусской деревне на юге Испании. Скорее здесь представляют круги ада, по которым театр, подобно Вергилию, проводит своих зрителей.

Сцена из спектакля.
Фото — Daniel Kaminsky .

Действие разворачивается на двух уровнях, и двухэтажная конструкция напоминает о ренессансном принципе Theatrum mundi, где сцена — модель мироздания. На верхнем этаже — койки, поставленные в ряд, чуть наклоненные к зрительному залу. За каждой койкой вместо окна — решетка и нависающая сверху лампа, одновременно похожая на фонарь, шляпу и пыточный инструмент, которым ослепляют арестованного. Сомнений в том, что это тюрьма, не возникает. Так обозначается место жизни пяти девушек, по сюжету — сестер, по сути — фурий, одержимых жаждой взаимного разрушения. Если принять в расчет традиционную театральную космологию, тюрьма располагается на небесах, то есть там, где обитать должны ангелы, посланцы Божии. Можно не знать или не помнить об этой космологии, но в культурной памяти она присутствует. И потому действует на зрителя. И обжигающее перформативное сообщение о том, что вместо ангельского пространства здесь тюрьма, разрушает иллюзии, которыми так хочется жить.

Помните, как у Камы Гинкаса несчастная Катерина Ивановна, скончавшись, пыталась по стремянке подняться на небеса, а там в буквальном смысле этого слова — потолок, правда жизни, и некуда выходить, и даже в никуда выйти невозможно. Но то было в 2002-м. В нашем спектакле 2026 года не предлагают ни потолка, ни связанной с ним трагической иронии. Только стерильность камеры и решетки, уходящие в никуда. Камера как элегантная бесконечность. Сценография Михаила Краменко, постоянного художника-постановщика «Гешера», метафорична. Соединение метафоры с материальностью кроватей, аскетизм и в то же время эстетизация тюремных вытянутых вверх решеток создают эффект обнуления жизни: ничего, кроме кроватей, нет у сестер, обладательниц катастрофического опыта последних лет, и похоже, что надеяться им не на что.

Сцена из спектакля.
Фото — Daniel Kaminsky .

Мало того: когда девушки спускаются вниз, в общую комнату на первый этаж, то этот срединный мир, по космологии — место обитания людей, оказывается адом. Адская атмосфера рукотворна и создается самими действующими лицами, потому что ничего, кроме взаимной ненависти, они не предлагают ни себе, ни миру. Сестры просто больны ненавистью, каждая каждую считает отвратительной. Этим адом заправляет их мама Бернарда (Эфрат Бен-Цур) — вся в черном, тонкая, элегантная, подтянутая, хрупкая и бессердечная леди. Ничего деревенского в ней нет, иногда кажется, что это бизнесвумен, иногда — лагерная карательница, дело которой не спускать глаз с подопечных. Адские оттенки привносят и бабушка, безумная состарившаяся кокотка, которую не жалко, и служанки в роли тварей дрожащих. И все они похожи на «блатнячек» разных рангов, описанных с документальной точностью в «Крутом маршруте» Евгении Гинзбург. Лорка определял свою пьесу как «драму женщин в испанских деревнях».

Театр действительно смешивает все карты, не обозначая место действия, позволяя увидеть в происходящем на сцене то, что может случиться в любом месте и в любое время. Универсальное «повсюду и нигде» допускает разнообразие ассоциаций — от ГУЛАГа до «театра жестокости» Арто. Много лет тому назад В. Сахновский, один из моих учителей в ЛГИТМиКе, останавливая студенческие многословные рассказы об увиденном на сцене, иронично спрашивал: «Так о чем спектакль?» Это сердило и мешало, но сохранилось как профессиональная заповедь. «Дом Бернарды Альбы» в «Гешере» — спектакль о всепобеждающей человеческой вражде, о разрушительных отношениях между людьми, превосходящих все прочие связи и чувства. Надо ли говорить, что трудно не увидеть в этом отражение собраний и процессий ненависти, охвативших мир в последние годы нашего века.

Сцена из спектакля.
Фото — Daniel Kaminsky .

«Гешер» — театр с русскими корнями, его создатель — Евгений Арье, многолетний драматург — Катя Сосонская (Мальцева). Здесь следует пояснить, что речь идет об особой функции, выросшей из «Гамбургской драматургии» Лессинга, развитой в театре Брехта и принятой в Израиле, где драматург постановки, не являясь автором текста пьесы, участвует в репетициях и выстраивает вместе с режиссером логику спектакля. В этой роли она работала с Арье, потом с Римасом Туминасом, сейчас — с молодым израильским режиссером Идо Кольтоном, постановщиком «Бернарды». Их сотрудничество интересно не только как встреча поколений, но и как синтез разных культурных традиций. Кольтон приносит драйв своего времени, Сосонская — подтексты и социально-драматический объем. В этой работе она не только драматург, но и куратор смыслового пространства спектакля.

Сосонская не рассказывает о своей работе, но задает вопрос: «Вы обратили внимание на то, что, в отличие от многих других постановок — и в Израиле, и в Европе, — в нашем спектакле на сцене нет ни гостей, ни мужчин?» Не обратить на это внимания невозможно: принцип исключительно женского состава лишает пьесу прямолинейного феминистского флера. «Только женщины» создают здесь мир вражды и фактически пожирают друг друга. Женский спектакль в такой ситуации становится инструментом ужаса, обуславливающим трагическое переживание зрителя. Создатели спектакля, можно сказать, «уточняют» Аристотеля: к его утверждению о том, что «наиболее трагичны те случаи, когда страдания причиняются среди близких», они добавляют гендерное измерение. Мир, в который женщины приносят одну лишь непримиримую вражду, приобретает апокалиптический характер.

Сцена из спектакля.
Фото — Daniel Kaminsky .

По словам Сосонской, спектакль создавался как коллективный проект. Эфи Бен-Цур — одна из ведущих актрис театра, ученица и воспитанница Арье — сделала свою Бернарду напуганной злодейкой, которую слабость и неуверенность превращают в чудовище. Эта роль во многом определила строй всей постановки. Идо Кольтон с азартом подхватывал предложения актрис, давая им возможность дорасти до полноценных сценических решений. Эта актерская вольница чувствуется и в итоговом результате: действие развивается подобно джем-сейшену, где сольные партии вплетаются в ансамблевое звучание. Возможно, в таком свободном джазовом формате скрыто напоминание о том, что театр — это дар божий, защищающий всех нас — и артистов, и зрителей. Театр здесь становится пространством, преодолевающим несвободу и порождающим катарсис.

В «Гешере» работали над «Домом Бернарды Альбы» во время войны с Ираном. Репетиции то и дело прерывались сиренами, оповещающими о ракетных обстрелах. Тогда все участники устремлялись в бомбоубежище. После отбоя возвращались на сцену. Таков этот мир.