«Дуэль». А. П. Чехов.
Театр на Васильевском (Санкт-Петербург).
Автор инсценировки и режиссер-постановщик Роман Смирнов, художник-постановщик Семен Пастух, художник по костюмам Стефания Граурогкайте.

Вряд ли Роман Смирнов имел в виду именно это. Даже скорей всего — не имел. Само получилось, проросло, выстроилось и заполыхало: «Дуэль» оказалась квинтэссенцией не просто всего Чехова, но всей русской литературы. И даже не только ее. «Дуэль» Романа Смирнова — об очищении через страдание, о рождении человека через полное уничтожение себя, через мысль, доведенную до пика, через прожитую половину жизни, переосознанную и отринутую. О заблуждениях, низости, подлости и мудрости. И о единственном имеющем смысл пути человеческого бытия — к смирению гордыни.

С. Каблуков (Лаевский).
Фото — Владимир Постнов.

Семен Пастух и Стефания Граурогкайте выстроили для этой истории изумительно бесчеловечное, сущностно пустое пространство, наполненное сдержанным благородным цветом. Место действия Чехова — темно-серый, в черноту, помост. Он выступает из темноты, не то приподнятый над нею, не то, наоборот, в нее погруженный: в нем люки, закрытые дверями, — и как бы это купальня, а как бы и скошенный, повернутый, упавший дом; на нем нелепая будочка — четыре столба и крыша, укрытие без стен на семи ветрах, плетеное кресло как отголосок уютной жизни, чучело собачки… и чайки, чайки, множество чаек. И в этом весь тебе Чехов, от прозы до драмы, от Каштанки до Раневской, и в этом бездомность, потерянность и страх сделать лишний шаг, чтобы не ухнуть в пустоту окружающей бездны. Люди же в этом странном, темном, геометрически выверенном мире — все элегантны, все в чем-то светлом. И потому что лето, и потому что жара, и это по правде жизни — но за этим же читается и то самое белое пальто, в котором так легко и приятно нести истину заблуждающимся, и то самое исподнее, до которого доводит саморазоблачение, и те самые белые одежды, в которых каждый в одиночестве предстает перед Всевышним. Графит и песок — цвета этого Чехова, природные, живые, естественные цвета. Потому что вся история — про живое и естественное, не требующая — более того, не допускающая — вымороченности, теряющая все, если рассказывать ее сложно.

Роман Смирнов не усложняет ни звуком, ни жестом.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Постнов.

«Дуэль» удивительно легка — не поверхностна, не небрежна, а именно легка, как легок чеховский текст, так же текуча, так же завораживающа. Несовременным образом на сцене просто рассказывается история, вполне бытовая история, некрасивая история — и незаметно, словно бы сама того не желая, она вырастает в сложный метафорический мир.

Центр этой истории — не Лаевский, не фон Корен и даже не их противостояние, а немолодой и усталый доктор Самойленко, которого Давид Бродский играет одновременно кротким провинциалом, скромно тянущим лямку унылого бытования, — и носителем и хранителем высшей мудрости, неспешно, аккуратно подводящим неразумных к разуму, заблуждающихся — к истине, потерянных — к самим себе. Доктор внимателен, заботлив и терпелив, мягок и бережен. Чехов как будто такого и не писал — писал суетливого и нелепого, — однако Бродский так убедителен в чеховских интонациях, что очевидно же: если и не писал такого Самойленко автор, то подразумевал. Потому что Чехов никогда не про однозначность, не про называние всего словами, а про полутона, из которых и складывается человеческая правда. Давид Бродский идет строго за автором, и тихий неконфликтный доктор, если взглянуть и вдуматься, оказывается пастырем и спасителем душ. Каким он, собственно, у автора и есть, и даже удивительно, что могло казаться как-то иначе.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Постнов.

Души Самойленко достались мелкие, жалкие, неуклюжие. Что Лаевский — Станислав Каблуков играет обаятельное ничтожество, упивающееся своей никудышностью и до такой степени гармоничное в своей беспринципности, что начинает и вправду казаться носителем новых идей и предвестником новой жизни. Что фон Корен — он у Ивана Конкина состоит из пафоса и порядка, все у него четко сформулировано, вычищено, выглажено и положено на надлежащее место, и сам он такой ладный, такой цельный, такой не сомневающийся, будто не молодой ученый, а умудренный знанием академик, с которым спорить себе дороже. Что Надежда — Вероника Жукова играет ее смешной в самовлюбленности, невежественной плебейкой, очень красивой, очень женственной и абсолютно бессмысленной. И вот этих — убогих, упертых и нелепых, стремительно удаляющихся от человеческих образов — ведет по жизни доктор, просто потому, что встретились на пути, бьется за них с суровым роком, о котором он знает, а они — нет.

Доктор должен додержать их, довести, не дать сбиться с дороги до конечной цели: осознания собственной неправоты. До края бездны довести, дать в нее заглянуть, позволить ужаснуться — и подхватить отпрянувших. Дальше они сами, дальше они становятся человеками, настоящими. Чеховский треугольник — и да, фон Корен тоже в нем, потому что тоже никакой он не новый человек будущего, а такое же ничтожество, как и эта столичная парочка, — на том и построен: есть три замшелых эгоиста, упивающихся своим заблуждением, и однажды произойдет нечто, что заставит, вынудит, принудит их опомниться. Поломает не только их жизнь, но, что гораздо важнее, их уверенность в том, что они хозяева своих жизней. Когда одна скажет про себя «боже, я шлюха», другой скажет про себя «боже, я подлец», третий — «боже, я убийца». И вот тогда можно начинать жить. Людьми, а не заготовками. Для дела, а не для восхищения собой. Есть подозрение, что доктор Самойленко этот путь прошел некогда сам, и это в числе прочего теперь его долг — вести других. А потом эти другие поведут третьих, и так до скончания времен и Страшного суда.

И. Конкин (фон Корен).
Фото — Владимир Постнов.

И вот тут-то, очнувшись от морока, и понимаешь, что Чехов этого не писал. Писали другие. Вообще половину того, что нам сыграно чеховскими словами, писали Пушкин и Лермонтов, Толстой и Достоевский, Тургенев и критики-разночинцы. Паузами, интонациями, жестами Роман Смирнов выстроил в полностью чеховском тексте далеко и широко зачеховский мир. Мир, включающий в себя весь канон отечественной прозы со всеми его проблематиками и поэтиками, всеми героями и идеями. Вся человечность русской литературы, все принципы, вся поэзия прозы и вся мелодика мысли проходят фоном, флером, дымкой, эхом над спектаклем Романа Смирнова.

Удивительное получилось явление эта «Дуэль»: одновременно спектакль по Чехову — и гораздо больше, чем спектакль, и больше, чем по Чехову. В нем собралось, спрессовалось, выстроилось и проживает свои сценические часы все то, из чего тридцать лет назад сложился звездный, золотой-серебряный-драгоценный период русского театра, высший его пик, расцвет его и кульминация. Тогда, в дикую и лихую пору невероятной свободы творческого дыхания, спелись дуэтом алгебра и гармония сцены: тончайший психологизм актерского существования сочетался с глубинным режиссерским разбором, тем самым «петелька-крючочек», доведенным до совершенства; метафоры сценографа рождались из подтекста драматурга и детально осмыслялись постановщиком и обживались актером; и на выходе получалась такая правда человеческой жизни в такой надбытовой поэзии, что перехватывало горло даже у тех, кто театру предпочитал футбол. И всем казалось, что все — в тихой заводи все корабли, это уже есть и никуда не денется, продолжаем творческие поиски. Но без подкрепления оно, это совершенное, лиричное, человечное, угасло. И как оно делалось, и чем — рецепт забыли.

В. Жукова (Надежда Фёдоровна), С. Каблуков (Лаевский).
Фото — Владимир Постнов.

И как же удивительно во второй четверти двадцать первого века обнаружить, что оно — живое. Никуда не делось. «Дуэль» не памятник — она гимн. Гимн тому театру, в котором говорили с вечностью, и вечность отзывалась говорившим.

«Дуэль» Романа Смирнова внезапно напоминает, что же такое театр. Зачем он нужен и за что его любить.

*Спектакль создан при поддержке Министерства культуры Российской Федерации.