«Человек, который принял жену за шляпу». По мотивам произведения О. Сакса.
БДТ им. Г. А. Товстоногова.
Режиссер Галина Зальцман, художник-постановщик Семен Пастух.

Книга американского невролога и писателя Оливера Сакса на первый взгляд не очень сценичная, тем не менее, обладает собственной историей постановок: первым в мире за ее театральную адаптацию взялся Питер Брук, а первым в России — Никита Кобелев. Заглядывая, словно в магический портал, в глубины самых причудливых отклонений от социально принятой нормы, Сакс заставляет переосмыслить (или отменить) антиномию психического здоровья и болезни, ведь нередко неспособность человека, допустим, завязать шнурки на ботинках идет рука об руку с талантом мгновенно совершать умножение шестизначных чисел. Пациентов Сакса много, и каждый из них — это целая вселенная, поэтому выборка случаев для каждой инсценировки неминуемо симптоматична.

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Сегодняшний контекст не способствует тому, чтобы увидеть в другом космос, — с собой бы совладать. А потому болезнь как забытье оказывается единственным доступным окном возможностей, а реальность, отделенная от сценического портала красной линией лазера, источником неминуемой боли: в спектакле Галины Зальцман время от времени возникает глухой, но отчетливый звук взрыва. За пределами клиники определенно неблагополучно.

Сценография Семена Пастуха в БДТ задает сюрреалистический вектор режиссерского замысла: в ней привычные маркеры больницы — белый кафель и три умывальника в ряд — остраняются глянцевой зеленью искусственного газона и пальм в кадках, не отстают в яркости цветовой гаммы и костюмы пациентов. Есть и два самостоятельных актора — телевизор и гигантский пупс в углу, ведь детство пациентов продолжается. Поневоле вспоминается нарочитая визуальная и интонационная блеклость другого больничного опуса наших дней — выдающейся додинской «Палаты № 6». Любопытно, насколько при одинаковых поставленных сегодняшнему времени диагнозах различны выбранные режиссерами палитры: скажем, как сангина и акрил. Спектакль Зальцман строится на гротеске и эксцентрике.

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Борис Гройс в «Философии заботы» проводит параллель между больницей и музеем: «оба института ставят своей целью заботу и защиту — человеческих тел или вещей», и премьера БДТ кажется созвучной этому тезису. Пациенты профессионально добродушного Дока (Сергей Лосев) здесь буквально экспонируются, подобно фигурам в Музее мадам Тюссо, а сценографию несложно представить в качестве галерейной инсталляции. У каждого из персонажей есть эффектный сольный выход — аттракцион, поддержанный остроумным конферансом Дока. Пока он сам не займет место в этой причудливой коллекции: «Что вас беспокоит? Ничего. И это меня беспокоит». Действительно, все здесь так давно, что несложно и перепутать. Впрочем, признаки приближения главврача к единственной сегодня транспарентной границе — между здоровьем и сумасшествием — появятся чуть раньше, когда Док снимет с себя туфлю и будет стучать ею по столу. Ведь все начинается с человека, который принял свою жену за шляпу и ходит в одной туфле. Или все началось с того, что Лосев не раз играл Хрущева — и на сцене БДТ, и в кино, в том числе с пресловутым одним ботинком?

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Спектакль буквально прошит аллюзиями и цитатами — недаром Галина Зальцман неоднократно вступала в диалог с культовыми кинофильмами (например, «Я нанял убийцу» и «Рассекая волны» в Шарыповском драмтеатре). Пожалуй, два очевидных источника режиссерского вдохновения — это фильм «Сияние» Стенли Кубрика и спектакль «Умерший класс» Тадеуша Кантора. От первого — соединение эстетской выверенности деталей и перманентно нарастающего ощущения ужаса — почти что вопреки жизнеутверждающей визуальной отчетливости. От второго — кукольная природа персонажей и работа с музыкальным контрапунктом — место канторовского скрипучего вальса у Зальцман занимает вальс Свиридова из «Метели». Впрочем, в саундтреке есть место и «Over the Rainbow», и нежнейшей песне «Битлз» «A Day In the Life» (в дикой истории беспамятного убийцы), и Хулио Иглесиасу. Помнится, было такое радио «Ностальжи» со слоганом «мелодии, рождающие воспоминания». Не совершай ошибку, не переключайся.

В. Княжев (Джимми Джи).
Фото — Стас Левшин.

Любопытно, что в декабрьской премьере Кристофа Марталера «Воск или реальность» в берлинском Фольксбюне манекены соседствовали на сцене с актерами, изображающими культовых персонажей воскового пантеона. Отличить их друг от друга поначалу было сложно, а уборщица заботливо смахивала пипидастром пыль и с тех, и с других. Субъекты заботы в спектакле БДТ — молчаливые санитары: в них нет ничего зловещего, скорее это воспитатели детского сада. Баночки с анализами или праздничные свечки и бумажные язычки — не все ли равно? Аквариум по телевизору или помехи — «снег» — да какая разница. Пациентам в целом уютно в этом излучающем покой мирке, ведь оболочка болезни заботливо обволакивает каждого, здесь светло и весело. Это из натуралистически неприглядной больницы «Деменции» Корнеля Мундруцо пытались сбежать пациенты (помните, когда-то в Петербург приезжали лучшие европейские спектакли?), а здесь некуда и незачем. За редким исключением пациентам хотелось бы оставить все как есть, то есть оставить за собой право пребывать в иллюзорном мире: психическая болезнь, сны, галлюцинации — это анестезия, а больница — убежище. Не пить таблетки, видеть вещи в истинном свете, помнить, быть — это экзистенциальный выбор, к нему готовы немногие. Но спектакль и не дает моральных оценок — в конце концов, каждый выбирает свой путь спасения.

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Миссис Си (Елена Ярема) признает только правую сторону, и ее голова буквально разделена напополам: на нарядную — завивка, макияж — правую и безыскусную левую. Обилие вариантов ее утомляет, «я не вижу целого мира, но мне достаточно». Разумеется, безмятежность больницы-музея обманчива. Мы еще смеемся над очередью пациентов к умывальнику, а вода в кране уже становится характерной бордовой жидкостью. Или не только экран телевизора, но и все белое пространство вдруг наполняется темными удушливыми телепомехами. Но редкие сбои не меняют температуры по больнице: если не воодушевление, то смирение (или его сестра апатия) не дает возобладать отчаянию. Его вспышки дезавуируются юмором: Чак (Никита Прилепский) ищет потерянную ногу (ибо после демобилизации ощущает свою как чужую), и вечная девочка Ребекка отзывчиво дарит ему пластиковую ногу принцессы Анны из «Холодного сердца». Туреттик Рей (Лёня Нечаев), сквернословя, самозабвенно отстукивает ритм барабанными палочками, а застрявший в своем девятнадцатилетии образца 1945 года моряк Джимми Джи (очень театрально состаренный Виктор Княжев) сосредоточенно машет красными флажками. Игриво фланирует по сцене Наташа (Диана Шишляева), снова и снова прокручивая по телевизору проходку обнаженного Шварценеггера. Голый или одетый, но Терминатор и правда не помешал бы этому миру, спрятаться от которого можно лишь в коконе беспамятства.

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Монолог абсолютно расслабленного, беззаботно поигрывающего вилкой Мистера Томпсона (Максим Бравцов) убеждает в том, что «словом года 2026» вслед за официально выбранной в 2025-м «тревожностью» должна стать «амнезия»: «У всех такое выражение лица, как будто что-то случилось. (…) Делаю такое лицо, мол, все понимаю. Вообще так здорово ничего не помнить. Такой оптимист поневоле». Что и говорить, спектакль Зальцман хочется цитировать, режиссерская инсценировка сделана афористически. Возможно, пациентам доктора Сакса — этим вечным детям — позволено сказать что-то, чего больше нигде и никому говорить нельзя. Очаровательная в своей нелепости Ребекка (Александра Юдина) трясет и трясет шар со снегом, и именно ей — носительнице наивного сознания — делегированы ключевые слова этого спектакля-стендапа: «Время любить и время ненавидеть. Время войне и время… Забыла. Слово забыла». Но даже она вспомнит.