10–12 апреля (не в феврале, как обычно) прошла программа Володинского фестиваля «Пять вечеров» — «Первая читка». В 21-й раз…

Когда «Первая читка» начиналась много лет назад, я относилась к ней примерно как Елизавета Минина в тексте ниже. Всегда на обсуждениях — как считал Виктор Рыжаков, когда-то придумавший проект, — я оказывалась прокурором, раздражалась, резко выступала… Помню просто-таки скандал с пьесой про Салтычиху Вадима Леванова, которую я посмела не принять (как закидывали меня гнилыми помидорами!). Помню, и как покидала обсуждение в Театре Комедии после публичных обвинений Рыжакова… Бурные, яростные и свободные были два десятилетия «Читки».

Но если собрать в горсть воспоминания, то горсть таки не будет пустой: пьесы Алексея Житковского и Олжаса Жанайдарова, Светланы Баженовой и Ярославы Пулинович, Насти Букреевой и Констанина Стешика выходили из наших пределов и шествовали по театрам. Вот и пара пьес этого года уже принята к постановкам в разных городах.

Волей судеб последние четыре года я оказалась ответственной за жизнь этого не своего проекта, а когда лишили финансирования фестиваль «Пять вечеров», частью которого является «Первая читка», и существовали все показания к тому, чтобы дело бросить, — мы решили сохранить хотя бы эту часть фестиваля: быть может, из части отрастет когда-то потом и целое. Я стараюсь в это верить, ведь Володин писал, что «неверие с надеждой так едины»… И, например, прошлогодние читки были невероятно удачными, вдохновенными — от «Двери» Житковского / Савчука до «Лимба» Ренаты Талан / Владимира Лесных, от «Штормового предупреждения» Ярославы Пулинович / Ивана Шалаева до «Так они жили, или Похороны Алексея Петровича, кажется» Светланы Баженовой / Анны Потебни.

Этот год выдался особенным хотя бы потому, что на «Первую читку» у нас не было ни одной копейки. Краудфандинг провалился, площадки… как бы это сказать… мы не хотели подвергать риску площадки, зависящие от «Управы». Короче, проекту была выписана смерть на 22-м году жизни, «дракон» ждал «Эльзу», и, поговорив с папой-Шарлеманем, «Первая читка» приготовилась умереть. Но в эту минуту я приняла внезапное и плохо обдуманное решение не сдаться и провести «Первую читку» без единой копейки. Это единичный опыт. Повторять его вряд ли можно.

Сначала придумалась героическая группа лонгридеров — курс магистров-драматургов РГИСИ, прочитавших около 500 пьес: Валерия Пичко, Татьяна Зиндер, Ангиза Ишбулдина, Алиса Фельдблюм, Светлана Юрченко, Кристина Кисличенко. Модерировала работу, как всегда, Ольга Каммари.

Потом по дружбе шорт-лист сформировали Камиль Тукаев, Михаил Окунев, Олег Лоевский, Дмитрий Егоров, Александр Савчук, Ярослава Пулинович, Светлана Баженова. Баженова не выбрала ни одной пьесы — и, в общем, я понимаю ее претензии к текстам, застрявшим, как ей показалось, в позавчера.

Арина Хек мастерской рукой собрала режиссеров и актеров добровольцев, а отель INDIGO и его удивительная хозяйка Виктория Шамликашвили радушно приютили нас на три дня, включая кофе-брейки и кексики в перерывах…

Зрителей было — как всегда, полно, зал забит.

Год не назвать урожайным. Когда под запретом темы, слова и буквы — какой тут урожай? А сами читки оказались удачными. Даже по непереносимым для меня текстам (тут возникает тень Рыжакова и клеймит меня за удушение драматургического процесса).

В приоритете для меня — две попытки. Не самую его удачную, но все равно забавную пьесу К. Стешика «Потрясающий вид из окна» (режиссер Сержук Андреев) явно оживил срочный ввод на роль Видения (его вызывают с того света) Антона Падерина — не совсем трезвого и потому свободного, как и положено Видению. Он впервые видел текст. Комической эффект был утроен.
«Сестрорецкое болото» А. Веревкина-Орлова (режиссер Ольга Иванникова), где была возможность драматического под нелепостью комедийного и ритмичным диалогом.

Ну, и в силу элегантности исполнения, наверное, стоит вспомнить «Briks» Артема Материнского в исполнении Александра Савчука и Виктории Евтюшкиной, хотя сам безбрежный текст меня взволновал мало: своей длиннотой он убивает напряжение темы.

Каждый вечер в редакции горячей картошкой, бычками в томате и солеными грибами мы провожали прошедший читочный день, общались — и тогда казалось, что что-то еще будет…

Моя «Первая читка» — 2026 началась в прошлом ноябре, когда мы открыли прием заявок. Пьес было очень много, нас — мало. Мы обсуждали и спорили каждый день, отстаивая тот или иной текст. Сроки переносились не раз: с начала января — на февраль, с февраля — на март. «Читка» состоялась в десятых числах апреля. Думали, не состоится.

Сложно говорить о пьесах, которые любишь и за которые болеешь. Еще сложнее — слушать обсуждения людей, не читавших тексты. Убедилась в очередной раз: читка должна быть читкой, чтобы звучал драматург, а не режиссер.

Самыми удачными, на мой взгляд, оказались читки пьес Артема Материнского «Briks» и Александра Веревкина-Орлова «Сестрорецкое болото». Режиссеры Александр Савчук и Ольга Иванникова бережно и внимательно отнеслись к выбранным текстам, позволив написанному быть прочитанным с задуманной драматургами интонацией.

«Briks» Артема Материнского — моноложный поток сознания учительницы русского и литературы, работающей в средней общеобразовательной школе. Ее мужа, тоже учителя, посадили (за что — не уточняется), а она стала аутсайдером среди коллег. Этот перформативный текст, соединяющий искреннюю исповедальность и бюрократические канцеляризмы, производящий при чтении практически физическое ощущение потери рассудка, — это абсурдистский текст, притворяющийся хронологией жизнеописания. Он страшный, тяжелый, избыточный, честный. Александр Савчук, ставивший в прошлом году монопьесу Алексея Житковского «Дверь» (читка пьесы теперь идет в качестве спектакля в «Узле»), в этом году взял монопьесу Артема Материнского, так же минималистично передав ее в эскизе: Виктория Евтюхина читает с листа, стоя перед оконным проемом, между частями текста звучит эмбиент, Александр Савчук произносит выражения коллег/полиции в унисон с женой, подкрепляя общественное давление на главную героиню многоголосицей. Получается коллективное переживание общей травмы: мы, сидящие в зале, Виктория Евтюхина, читающая дрожащим голосом написанное Артемом Материнским, и героиня его пьесы все понимают, но ничего не могут сделать. Зато вместе.

В пьесе «Сестрорецкое болото» Александра Веревкина-Орлова главный герой (который подозрительно напоминает автора) узнает от жены две новости: у нее рак, и она беременна. Эти два факта сосуществовать не могут, нужно выбирать: она или их ребенок. Несмотря на сложность коллизии, пьеса строится по принципу роуд-муви: они едут на Сестрорецкое болото, чтобы принять решение, и им на пути встречаются нелепые поводыри (продавец в электричке, контролерша, экскурсовод, оригинал). В тексте полно рифм и шуток, она бесконечно легкая при всей ее сложности. Ольга Иванникова берет трех актеров: Артем Халанский читает за Него, Елена Вычегжанина (которая, как мы выяснили на обсуждении, никакая не актриса, а маммолог-онколог) — за Нее, а Наталья Березина являет всех встречных-поперечных, меняя голоса и интонации. И получается очень весело, трогательно и нежно, когда в кульминационной сцене мы слышим записанный монолог Веревкина-Орлова на белорусском языке. Конечно — о любви.

Спасибо коллегам-лонгридерам Валерии Пичко, Татьяне Зиндер, Ангизе Ишбулдиной, Кристине Кисличенко и Светлане Юрченко. Без них бы «Читки» не состоялось.

«Первая читка» изумила до восхищения наивностью, с которой авторы несут в свет хрестоматийные банальности. Словно до них не существовало мировой культуры. Узнал автор про ужасы тирании — и надо рассказать об этом людям! Не было же Миллера, Фриша и Шварца. Проникся рассказом знакомой бабушки — и вот она пьеса про блокаду Ленинграда. Берггольц и Гранина с Адамовичем никто ж не читал. Впечатлился подростковой жестокостью — и вот вам на полтора часа повествовательных текстов, а то вы же не в курсе.

Ладно, бог с нею, с новизной темы. Но новые драматурги вдобавок полностью отменяют действие. В шести пьесах из восьми нет того, что делает диалог драмой. Есть многословные персонажи, которые пересказывают происходящее и собственные переживания по этому поводу. Они невыносимо однозначны, артисту здесь вообще не находится воздуха, которым можно наполнить роль, вытащить из слов человека, жизнь ему дать, подлинность. Играть нечего, все сказано словами, поперек слова тоже не пойдешь — нет у этих написанных людей внутренней жизни, вся внешняя.

И добро бы была эта внешняя какой-то неожиданной. Так ведь и здесь — ничего. Скудость и даже нищета сюжета, героя, атмосферы, быта, человеческой природы. И эмоций. Главное — эмоций. Все такое ровненькое, аккуратненькое, пресное, как вафельное полотенчико. И жуют с двух сторон это полотенчико артист и зритель, и делают вид, что есть в полотенчике запоминающийся вкус.

Допустим, театр как последовательная иллюстрация некоей истории действительно агонизирует. Завязка-развязка, событие-конфликт — это вот все больше неинтересно, интересно кружево, марево и варево из рефлексии автора.

Но для такого театра нужна особая аудитория. Такая… чтоб, сгрудившись у камелька с рукоделием в руках, завороженно слушала байки странника о людях с песьими головами. Чтоб книжек не читала, кино не смотрела, в школе училась плохо и недолго и не заводила бы вот этого «вторично, поверхностно, невнятно, бессвязно».

Или — или нужны другая рефлексия и другое кружево.

Впрочем, есть драматург Александр Веревкин-Орлов, а значит, не все безнадежно.

Надежда — 1) есть 2) нет 3) не знаю.

Авторы шорт-листа «Первой читки» как будто отвечали на анкету: есть хотя бы слабая надежда выжить и сохраниться в непроглядной мгле — или нет ее вовсе, и мрак обязательно поглотит нас целиком. Конечно, никто специально этого не формулировал и не постулировал, но мне так увиделось, и восемь пьес довольно легко распределить по предложенным вариантам ответа: да, нет, неопределенно. Кажется, в основном, драматурги, фиксируя беду нашего времени, ощущая его бесчеловечность, все же продолжают надеяться на лучшее и спасение видят в самых «простых» вещах. Человека спасет человек; любите друг друга такими, как есть; метафизическая встреча с самим собой гармонизирует внутренний разлад; все главные ценности надо черпать из детства, из семьи… И так далее. Выглядит достаточно банально и не очень глубоко. Но в художественных материях разных текстов эти прописные истины смотрелись побогаче (не всегда, но бывало, бывало).

Мне близко это ощущение нынешнего момента как тупика, из которого надо выбираться, — тут пьесы, что называется, «откликнулись». В «нормальные», рациональные способы спасения мира и себя уже мало верится — остается прибегнуть к чему-то иррациональному.

И вот Анна Ивановна идет за крапивой в одноименной пьесе Полины Коротыч, потому что крапива должна помогать от всего на свете — и от болезней, душевных и физических, и от несовершенства мира, — если ее правильно заготовить и по старинному бабушкиному рецепту посушить. Найденная (не без волшебных помощников) в чащобе крапива дает надежду и заглавной героине, и соседу, оплакивающему умершую жену, и девушке в депрессии. (Читка Алины Никольской получилась живой и атмосферной, Алла Еминцева была точна в заглавной роли.)

В «Потрясающем виде из окна» Константина Стешика двое мужчин, Анатолий и Роман, занимаются «столоверчением», с помощью доски Уиджа вызывают духа, и у них получается: возникает Михаил, к которому они пристают с расспросами о том свете. Тоже не самый рациональный способ выяснить, как и зачем жить… (Читка Сержука Андреева, который и сам участвовал в ней как актер вместе с Павлом Панковым, практически превратилась в перформанс из-за появления Антона Падерина, внезапно вызванного вместо заболевшего артиста.)
В «Третьей ночи» Ольги Камастры взрослая героиня является тоже, можно сказать, в виде духа к самой себе 13-летней, и разговор, невозможный в реальности, возникает в пространстве между сном и явью. Поддержка к испуганной девочке, только что потерявшей мать, приходит из будущего, что, конечно, вполне иррационально. (Читка Кристины Кольцовой с эмоциональными актерскими работами Нины Максимовой и Евгении Евстигнеевой.)

В общем, судя по пьесам, заплаты на прорехи в мировом порядке приходится ставить самые фантастические!..

Ответ «надежды нет», пожалуй, дает пьеса «Briks» Артема Материнского, написанная в форме блуждающего, обрывистого монолога женщины, школьной учительницы, чей муж арестован по доносу. Может быть, это разбитый на 12 фрагментов поток ее сознания, может быть, 12 писем в СИЗО, может быть, 12 ступеней в ад. Рефрен «нечем дышать» был воплощен в читке Александра Савчука: возникало ощущение удушья, хотелось выбраться на воздух из паутины слов. Героиня пьесы в исполнении Виктории Евтюхиной испытывает неимоверное давление системы, пытается — и не может — соответствовать ее требованиям, выпадает из привычных ритуалов, не в состоянии вписать свои отношения с мужем в «шаблоны», которые нужно заполнять по всем поводам. Языковая среда текста — драматическое столкновение живой речи с мертвящими пустыми формулами бюрократических циркуляров. Это, наверное, мое самое сильное впечатление от программы «Первой читки».

И отличным получился финал: пьеса «Сестрорецкое болото» Александра Веревкина-Орлова написана не без тонкости, остроумно, энергично. Упругая продуманная композиция проявляет смыслы: взаимоотношения семейной пары, в которой жена объявляет мужу сначала о своем раке, а потом о беременности, развиваются на фоне и под воздействием гомерически смешного абсурда нашей родной действительности. Надежда тут вроде бы рождается из безысходности: почти утонув в болоте, можно выбраться оттуда пусть облепленным грязью, но внутренне обновленным… Читка Оли Иванниковой прошла на ура.