«Записки из подполья». По одноименной повести Ф. Достоевского.
Theatre Factory 42 (Тбилиси).
Режиссер и сценограф Леван Цуладзе.

Вот и пришло время для Подпольного человека в трактовке Левана Цуладзе — грузинского режиссера, творчески исследующего природу современника на материале русской классики. Мы видели его «Крейцерову сонату» и «Преступление и наказание», «Нос» и «Записки сумасшедшего», и каждый раз это было неожиданное решение, максимально приближенное к сегодняшнему дню. При этом Достоевский оставался Достоевским, Гоголь — Гоголем, Толстой — Толстым. Хоть и звучали на грузинском языке, разыгрывались грузинскими актерами. Не стал исключением и спектакль «Записки из подполья».

Н. Кучава (Подпольный философ).
Фото — архив театра.

«Были времена античной философии, Просвещения — с идеями Жан-Жака Руссо, Вольтера, другие эпохи, когда интеллектуалы оказывали существенное влияние на развитие мира, двигали историю. Но случаются периоды, когда умные и просвещенные личности оказываются в тени — невостребованными, лишними, а роль катализатора берут на себя так называемые деловые, энергичные люди, — сказал режиссер на встрече со зрителями. — Я чувствую это по себе, своему окружению. Когда мы собираемся с друзьями, то иногда можем сказать друг другу: „А ты помнишь, что пишет по этому поводу Кьеркегор?“ Сегодня подобное абсолютно бесполезно, потому что мир идет простым и отвратительным путем — к комфорту. Туда, куда не должен идти. И наши интеллектуальные беседы не нужны, со стороны они кажутся даже комичными. Эти новые ощущения озлобляют, особенно людей мыслящих. Ведь они слабы, все еще находятся во власти иллюзий, что ум и знания должны давать какой-то приоритет в нашем мире. Но вот приходит понимание, что это не так — скорее наоборот. И такой разочарованный, потерянный человек в итоге утрачивает способность любить, становится эгоцентриком, теряет перспективу».

На сцену возглавляемого им Theatre Factory 42 Леван Цуладзе вывел именно такого — «пульсирующего» парадоксалиста и эгоцентрика из нашей кризисной реальности, переживающего «горе от ума» и нашедшего в «подполье» убежище для «оскорбленного чувства». Чем «оскорблен» этот загнавший себя в угол рефлексирующий интеллектуал? Ощущением своей никчемности, беспомощности, осознанием того, что мыслители, оснащенные глубокими знаниями и обладающие способностью к анализу и самоанализу, целей никогда не достигают, а миром управляют люди глупые и ограниченные — они и становятся в результате победителями. «Глупцы видят прямую дорогу к цели, и стадо послушно следует за ними!» — в этом абсолютно уверен герой Достоевского-Цуладзе.

Сцена условно разделена на две части. Справа — угол «подполья», где обитает персонаж спектакля. Угол — известная всем метафора творчества Достоевского. Ведь исследователи не раз отмечали, что художественный мир писателя — это «жизнь городских углов». С левой стороны расположен большой видеоэкран, на который проецируются реалии современной действительности, от мрачных катакомб до эффектных городских пейзажей.

Первая часть спектакля — нервный, «разорванный», но парадоксальным образом логически выверенный монолог героя. Он начинается в «подполье». У Левана Цуладзе (он не только режиссер, но и сценограф) «подполье» — это, по сути, бомжатник, ночлежка с кучей старого хлама, допотопным приемником, какими-то ящичками для библиотечной картотеки, из которых торчит трава, с растущими прямо на полу грибами, которые, как известно, заводятся от сырости, и томами энциклопедии — единственным богатством Подпольного философа.

Этот человек, испытывающий отвращение к социуму, покидает свое жилище только глубокой ночью — в спектакле он просто переходит на левую сторону сцены. Его «высушенный» ум непрерывно, лихорадочно работает и ведет бесконечную полемику с выдающимися мыслителями, философами — скептическое, негативное отношение Парадоксалиста к цивилизации как совокупности достижений человеческого разума принимает форму паранойи. Потому что цивилизация, на его взгляд, ни в коей мере не сделала человечество лучше, просто осознанное зло, творимое им ныне, стало изощреннее и оттого — страшнее. В монолог персонажа Достоевского Леван Цуладзе включает цитаты из Макиавелли, Шопенгауэра, Хайдеггера, свои собственные умозаключения. А за спиной героя, на время покинувшего свое «подполье», — то кричащая реклама кока-колы с соблазнительной Мерилин Монро (наиболее характерный продукт цивилизации), то панорама сверкающего огнями мегаполиса. «Войны прекратятся? Люди станут вегетарианцами? Нет, нет и нет! Хаос! Разрушение!» — вот перспектива человечества. Так представляется Подпольному человеку. «С удовольствием пойду домой и дождусь разрушения вашего мира!» На этих словах героя, рассуждающего о бесконечных кровавых войнах на земном шаре, развязываемых людьми отнюдь не из «благоразумия», а лишь по своему «хотению», безупречно красивая экранная картинка на глазах ошарашенных зрителей искажается, уродуется природной стихией, ливнем и молнией, а затем просто смывается мощнейшим цунами.

Н. Кучава (Подпольный философ), Н. Лордкипанидзе (Лиза).
Фото — архив театра.

Леван Цуладзе не в первый раз привлекает в свои «русские» спектакли в качестве протагониста актера-неврастеника Нику Кучаву. Эмоциональную подвижность, разорванность сознания персонажа иной раз красноречивее слов выражают его тревожные руки, напряженный, нервный взгляд. Лихорадочная речь актера моментами перерастает в скороговорку. Но вот что характерно: в этом человеке мы узнаем черты не только и не столько героя Достоевского, сколько портрет нашего современника, пребывающего в хроническом стрессе, жертву разрастающейся с каждым днем, подобно раковой опухоли, урбанизации и мегаполизации. Режиссеру интересен не столько спор Достоевского с современными ему позитивистскими, рационалистическими теориями, которым противопоставляется «хотение» индивидуума, сколько вызов Подпольного человека несправедливому мироустройству, отвратительному социуму, порождающему таких изгоев, как он, не оставляющему для них иного выхода, кроме одиночества и ухода в «подполье». Таких, как Парадоксалист Достоевского, на планете Земля с каждым днем все больше и больше. Многие из нас ощущают себя в той или иной мере Подпольными людьми. «Да здравствует подполье!» — сегодняшний кризисный человек, оказавшийся в безвыходном положении, готов повторить эту формулу.

Во второй части спектакля показана ситуация, предшествующая происходящему в первой. Воссоздана пульсация нашего безумного мира, ускоряющегося с каждым днем темпоритма жизни. Режиссер помещает своего героя в общественный туалет какого-то центра развлечений. «Воспаленный» красный экран, тревожное мигание света — отражение не только внешней агрессивной среды, но и внутреннего напряжения Подпольного человека. Отдаленные звуки «адской» музыки, проникающие извне, травмируют и без того неустойчивую его психику. Отторжение героя от мира людей достигает высшей точки. Он не может ни к чему прикасаться без чувства отвращения и, дотронувшись до ручки двери, яростно трет руки о штанину. В этом «отхожем месте» происходит встреча, мучительные диалоги персонажа Ники Кучавы с проституткой Лизой (Нина Лордкипанидзе). По сюжету триллера девица дает ему понюхать что-то наркотическое, отчего у «подпольщика» едет крыша (видеопроекции осязаемо и точно передает пограничное состояние героя). А дальше — почти по повести… Любовная сцена между Лизой и Подпольным философом происходит в том же туалете. Запомнилась деталь: из отворенной двери на авансцену проникает луч света, дарящий маленькую надежду. Словно кто-то наконец включил лампочку в затуманенном больными идеями сознании героя Достоевского. Но завершается сцена — и уходит свет. А кошмар продолжается.

Впечатляет абсолютно «достоевская» сцена, когда герой Кучавы в жуткой судороге и панике ожидает прихода Лизы, которую сам же пригласил к себе жить — «навсегда». Актер ярко передает смятение своего персонажа, его «священный» ужас перед грядущим «светопреставлением» — появлением девушки. Дверь (снова — дверь!) в «подполье» отворена, и мы, зрители, вместе с его несчастным обитателем испытываем то же смутное чувство беспричинного страха. В этой сцене есть и что-то узнаваемо-комическое: закоренелый холостяк с комплексом Подколесина в итоге все равно спасается бегством… в «подполье». В земной, человеческой любви (религиозный мотив Достоевского Цуладзе по большому счету не интересует), как считают создатели спектакля, — шанс на спасение для обоих. Но герой, будучи уже неспособным любить, отказывается от него и выбирает тотальное одиночество. В отличие от Лизы, которая проявляет куда большую высоту духа и благородство: униженная и оскорбленная, она готова рискнуть, но натыкается на стену — угол. И уходит — молча, без истерик. «Мне жаль!» — все, что услышал от сдержанной, внутренне тонкой Лизы Подпольный человек.

Финал — еще большее самоограничение, предельное сужение психологического пространства героя: изгнав Лизу, он рисует на стене подвала пресловутый угол, в котором в итоге и скрывается. «Я сказал всему миру — нет! И я более живой и ощущающий, чем вы!» — пытается убедить себя Подпольный человек, предпочитая самообман и прячась за иллюзии. И в эти минуты все больше и больше сближается с проповедником абсолютной свободы «Посторонним» Альбера Камю.