Когда я узнал, что Виктор Николаевич страшно заболел, я написал ему. Он просил прислать видео спектаклей. Он понимал, что ему остается недолго. У него не было сил. Но ему все было интересно, он хотел узнавать новое, быть в курсе. Это редкий дар: любопытство. Любопытство к жизни в любых ее проявлениях, но прежде всего любопытство к искусству. И было в этом мужество: в желании узнавать новое, получать впечатления вопреки смертельной болезни.

Виктор Яковлев.

Я ставил в Псковском театре два спектакля. Сначала был «Ревизор». Я приехал в незнакомый театр и, посмотрев премьеру, оказался на банкете. Я не помню, что смотрел. Но помню, что спектакль мне очень не понравился. Прежде всего, по способу существования актеров. Какие-то они все были нарочитые, натужные, наигрывающие… И вдруг на банкете — обаятельные люди, с юмором, живые. Помню, Виктор Николаевич взял гитару, запели Окуджаву. И это впечатление стало камертоном будущего спектакля. Мне очень захотелось сохранить, зафиксировать этот момент в спектакле. Живых людей. И наш «Ревизор» начинался именно с этого: Виктор Николаевич, исполнявший роль Земляники, играл на гитаре, все пели — «Поднявший меч на наш союз, достоин будет худшей кары». В спектакле это звучит иронически, издевательски: коррумпированные чиновники поют застольные песни о свободе. Но живые люди.

Виктор Николаевич включился в эту игру с азартом и радостью. Быть собой и через свою личность рассказывать о прогнившем обществе. При этом оставаться собой, но быть беспощадным к самому себе. Он вообще был бесстрашным в работе. Мы познакомились, когда он уже был немолодым человеком. Но любое предложение он воспринимал с азартом. Молодым азартом художника, готового на любой эксперимент. Залезть под душ в одежде — пожалуйста, сидеть с макаронами на голове — с удовольствием. Если он понимал осмысленность, а он понимал, он был готов на любое хулиганство.

Я влюбился в артиста Яковлева, и в следующей моей работе в Псковском театре он уже играл главную роль — Фому Опискина в «Селе Степанчикове». Мы с Виктором Николаевичем сочиняли его Фому — Протеем, бесконечно меняющим маски, умным и виртуозным манипулятором, знающим человеческие слабости и играющим на них. И умело прячущим собственные пороки, сладострастие, жажду власти за пафосной риторикой. И опять Виктор Николаевич беспощадно раскрывался в репетициях, все рождая через себя, через свою природу, и все это отыскивая в себе. Он был очень умным человеком, начитанным, насмотренным, он сам писал… И широта кругозора делала его идеальным со-творцом. Ирония, юмор, понимание природы человека. Вспоминаю, какую радость он испытывал, когда мы вдруг понимали: нашли в сцене какой-то неожиданный, парадоксальный поворот, раскрывающий смысл. Ему было очень интересно «охотиться за смыслами».

Было время, когда про Псковский театр ходили слухи, что он закрыт к поиску нового, что «старая гвардия» сопротивляется театральным экспериментам. И в первую очередь к этой «старой гвардии» причисляли Виктора Николаевича. Как же это оказалось несправедливо! Вообще в нем подкупала готовность к эксперименту, радость от познания нового. Вспоминаю его великолепную работу в «Реке Потудань» у Сергея Чехова. Отважная работа, непривычная для артиста, когда вообще ничего нельзя «играть», но лишь «перформативно существовать». Когда Виктор Николаевич чувствовал, что происходит что-то живое, он был готов на любые непривычные формы существования, на любые эксперименты.

Это очень грустно и больно, что его больше нет. Он был так молод душой, у него был такой живой и острый ум. Если бы не болезнь, он столько мог сделать еще! Светлая память, Виктор Николаевич! Люблю Вас!