«На дне». М. Горький.
МДТ — Театр Европы.
Режиссер Лев Додин, художник Александр Боровский.

Холодным вечером 9 апреля в МДТ сыграли премьеру Молодой студии Льва Абрамовича Додина «На дне». «Сочинение для театра Льва Додина»— подзаголовок спектакля. Прием был горячий, так вообще встречают работы этой додинской генерации. В прошлом году окончившие институт студийцы выпускают уже четвертый спектакль, о прошлых мы писали.

Сцена из спектакля.
Фото — Виктор Васильев.

В тот день в Петербурге оказался Олег Лоевский, последние годы по роду деятельности тесно связанный с творчеством «буревестника»: много постановок по пьесам Горького видит, наблюдает тенденции… Мы вместе посмотрели «На дне». Увидели его по-разному, но для печати планировался монолог Лоевского. Поэтому, выйдя из театра, мы стали искать, где бы притулиться, чтобы я могла включить диктофон и записать запланированный монолог по свежим впечатлениям. Напротив МДТ сияло название «Лимб». Место, несомненно, подходило, но в «Лимбе» нас не приняли: с минуты на минуту ждали диджея и веселой громкой музыки. Потыкавшись в разные двери злачных точек на Рубинштейна, мы нигде не обрели двух стульев и тишины и, в результате, завершали разговор о премьере уже прямо на улице. Прохожие смотрели странно… Монолога тоже не вышло: привыкли мы с Олегом Лоевским выступать дуэтом…

Марина Дмитревская Алик, я прекрасно понимаю, что Додин делает концепт «На дне». Как в «Палате № 6» у него была имперская ограда, за которой желтый дом, на фоне которого происходят наши — Рагина и Громова — бесконечные и безвыходные диалоги, так и тут: ржавая стена реальности руки Александра Боровского придвигает к краю сцены героев, у которых нет иного выхода, чем сидеть именно что «у края», на краю. Хотелось бы считать — «у бездны», но все-таки избежим, хотя почему б не счесть зрительный зал бездной, на краю которой, на узкой полоске, оставшейся от целого мира, собрались остатки человечества? Они произносят мало связанные одна с другой реплики. Ну, и монологи. Уже кто-то написал, что это очередное «ожидание Годо», хотя теперь заранее известно, что Годо не придет, и жители отечественной ночлежки это понимают. Да, можно предположить, что Додин хотел делать на материале Горького театр абсурда: все разговаривают со всеми, а в основном с собой. И что? И ничего. Кстати, герои не выглядят персонажами Беккета или Ионеско: мне кажется, что по способу существования здесь все вполне традиционно и немножко «ротом», да и ученической игры в характерность молодые студийцы не избежали. Они не то чтобы «носители идей». Из традиционного учебного спектакля (хоть и одеты по-нынешнему) пришли и Пепел — Алексей Тезиков, и Абрам — Данил Кулик, и Васка — Инесса Серенко, и Костыль — Степан Абрамов… Давай сразу отметим, что у героев не имена, а «погонялы», и Лука тут Странник…

Сцена из спектакля.
Фото — Виктор Васильев.

Я понимаю, что задача спектакля — существовать в тексте, в слове. Понимаю также, что все «слова, слова, слова». И что все, оставшееся нам — это слова, слова, слова. И мы с тобой сейчас будем говорить слова, отличаясь от героев только возрастом. В том же ржавом мире. Но мне кажется, что «На дне» — пьеса внутренне очень энергичная, к абстрактности существования «новых вялых» не приспособленная и сопротивляется, беря свои жанровые и прочие права. А теперь возражай.

Олег Лоевский Знаешь, мне не кажется это никаким абсурдом. Во-первых, первое, что очень важно: возраст. Он имеет значение — они все молодые… И без опыта. И они имеют право задавать вопросы. Большая часть спектакля — это главные вопросы жизни. Блистательно перемонтирована пьеса: большое количество вопросов, а потом к концу что-то начинает формулироваться. И главное — в середину вместо стихов Беранжера «Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой» вставлен монолог «Быть или не быть». Они начинают с нытья, проходят через этот монолог и заканчивают сатинским монологом о человеке.

Дмитревская То есть тебе кажется — здесь есть все же утверждение человека, даже на краю?

Лоевский Это, конечно, серьезнейшая тема — размышления о сегодняшнем человеке в глобальной ситуации мира. И «На дне» не случайно, поскольку мы уже на дне, на дне, на дне, на дне — и надо отвечать на все вопросы заново: весь опыт гуманистического прошлого оказался дискредитирован. И надо все заново переосмысливать. Додин замечательно убирает все, что связано с эмоциональным проявлением жизни. Смерть? Анна умерла? Но Анны в спектакле нет вообще! А нет Анны — некому сочувствовать. Нет и Квашни — а значит, нет юмора, нет жизни. Ничего нет. Все философы, все рассуждают.

Сцена из спектакля.
Фото — Виктор Васильев.

Дмитревская Да, и странник Лука — Ярослав Васильев здесь философ-интеллигент в черном пальто и шляпе. Может, хотели «сказочника» так представить — в виде Андерсена? Или это просто знак, символ прошлой культуры, которая приходит к нам на край жизни, чтобы заставить думать? Так или иначе, он не отсюда, и даже какой-то «иностранец» из других широт, из других времен… Лука — всегда ключ. Сегодня тебе тоже так показалось?

Лоевский Конечно, Лука — философ, но Лука не отвечает на вопросы, он философ-провокатор: каждый раз выводит из состояния утверждения, потому что у людей, которые собрались в этом лимбе, в этом странном месте, все рассуждения начинаются с утверждений: мир ужасен, жизнь ужасна. «Давайте разберемся», — говорит Лука. И он такой же молодой, как они, и, может быть, парадокс как раз в том, что они все молоды, а энергии нет в том числе и у него. Есть только вопросы. Но вдруг после соприкосновения с Лукой Сатин начинает думать о человеке. А до этого он рассказывает истории, насмехается. Поэтому, конечно, провокация, которую Лука приносит всем своим видом, текстом, внутренним покоем, — срабатывает: он запускает механизм.

Дмитревская Слушай, но это так общо: мы на дне, на дне, на дне… Ну да, на дне. И даже пробили его. Но на дне тоже есть жизнь с ее мотивами и сложные люди… Я тут недавно пересмотрела «Братьев Карамазовых», великий спектакль. Звучит совершенно по-другому. Его играют постаревшие усталые люди, которым уже понятен вопрос «зачем ты пришел нам мешать», которые сто раз удостоверились в том, что мир — зло, а человек — насекомое. Мир их убедил. И это крупно. В «На дне» я вопросов такого уровня не вижу. Но раз ты понял все мотивы, скажи, почему Актер повесился?

Лоевский Актер повесился, потому что Сатин — Михаил Тараторкин задал вдруг очень высокую планку. «Человек — это звучит гордо, существует только человек».

Сцена из спектакля.
Фото — Виктор Васильев.

Дмитревская Они сидят в финале в ряд, прислонившись спинами к ржавой стене, и когда Сатин говорит «человек — это ты, я, он…» — он включает Актера в этот ряд: Актер — тоже человек, он тут не унижен и не обижен.

Лоевский Он включает Актера в этот ряд, а Актер себя не включил. В этом весь и фокус. Чуть раньше он вспомнил и прочитал монолог «Быть или не быть». И в этот момент понял, что он не совсем актер. В этом есть своя история (в спектакле вообще истории не громкие, маленькие, но у каждого есть своя). И Актер (Михаил Батуев), который забыл текст, не вспомнил любимое, а потом вспомнил и рассказал полностью, до последних слов монолога Гамлета — «Помяни меня в своих молитвах, нимфа», — повесился с осознанием того, что не соответствует сам себе: он читал Гамлета, а глаз у него не горел, и сил не было…

Дмитревская Конечно, молодые актеры понимают ситуацию времени и места. И все-таки нет ощущения, что они в нее личностно погружаются. Они ж молодые, у них — еще не край, они в «край» играют, в героев играют, в трагизм играют, в них вполне много энергии. И это вступает в противоречие с задачей жить в тексте и выражать некие позиции, из которых складывается трагический шум времени, который тоже ни о чем, в котором ничто уже не событие…

Лоевский В этом и есть эпоха. А кто проявляется сейчас эмоционально? Эмоционально проявляется только телевизор. А все остальное живет с погашенной эмоциональностью. Люди рассуждают, люди… даже уже не рассуждают.

Сцена из спектакля.
Фото — Виктор Васильев.

Дмитревская И это так. И это примета времени точно. Помнишь, мы спорили о «Кукольном доме» Шерешевского, я говорила, что предлагаемые раскрыты так сразу и определенно, что дальше не за чем следить, кроме течения жизни как такового, а ты возражал и говорил, что это новый драматизм, когда ничто не событие — и можно жить в этом потоке сколько угодно. Сейчас Шерешевский на этом радикально построил «Сад». Но театр — не жизнь, отсутствие драматизма сцене вынести трудно. И здесь в «На дне» все тоже дано как будто «не событие»: Наташу обварили, Актер повесился — тоже не событие. Но это «не событие» играется энергично и привычно, с красками и при этом декларативно. Собственно, и оформление Боровского дает образ довольно лапидарный и не новый. Ржавых стен и проржавевшего мира мы видели немало, особенно любил ржу Бархин — еще с давнего «проржавевшего» «Иванова» Яновской и до «Талантов и поклонников» Карбаускиса. Помню, я писала тогда текст, который назывался «Ржавый бункер — моя свобода». Здесь тоже, в общем-то, ржавый бункер.

Лоевский Конечно. И только узкий выход в центре бункера, причем он никуда не ведет. Из этого выхода все возвращаются к краю. Не возвращаются только те, кто уходит в смерть. В конце нет ни Наташи, ни Пепла. Все они ушли в смерть, в никуда. Остаются люди, которые задают вопросы и ищут ответы. А человек, который перестал искать ответы, который разочаровался в себе, — пошел и повесился. И неслучайно в финале не звучит романс «Солнце всходит и заходит», герои поют «Элегию» на слова Дельвига:

Сцена из спектакля.
Фото — Виктор Васильев.

«Когда, душа, просилась ты
Погибнуть иль любить,
Когда желанья и мечты
К тебе теснились жить,
Когда еще я не пил слез
Из чаши бытия, —
Зачем тогда, в венке из роз,
К теням не отбыл я!»

По-моему, это замечательный интеллектуальный спектакль с очень построенным размышлением о сегодняшнем дне. Перемонтировка пьесы — главное содержание этой истории, приходящей к монологу Сатина о всех нас. А ребята — это, конечно, слепки сегодняшних людей, размышляющих, куда мы, где мы, кто мы, куда мы идем, куда двигаться, что происходит. Это рационально, да. Это жизнь после смерти. На дне. Ты ожидаешь бунта на дне?

Дмитревская Нет, я ожидаю, что, оказавшись на дне, эти ребята как-то присвоят трагическое содержание своего постсуществования и протранслируют его мне, а не будут старательными исполнителями то ли текста, то ли персонажей. Здесь какое-то противоречие… Ведь и в «новом вялом» есть свой драматизм, но он новый…

Сцена из спектакля.
Фото — Виктор Васильев.

Лоевский Присвоят — не присвоят… не все ли равно: все бунты кончились. И не только они. Много что прошло. Прошел эскапизм, например. Додин задает заново важную тему: это люди, которые молоды, а их энергию некуда перенаправить, есть только проржавевший мир с очень узким лазом. Ты теряла связки, потому что шла по эмоциональной линии. Ты ждала, что они будут терзать друг друга, сопротивляться, обвинять…

Дмитревская… ну, как-то проявляться — либо так, либо так: эмоционально, интеллектуально, личностно. Тут как-то драматизм не предусмотрен, а темперамент не спрятан… Кстати, еще в 2011 году мы видели строгий спектакль Коршуноваса, которого интересовало только дно, где не может быть никакого Человека с большой буквы. Но в спектакле Молодой студии люди вполне есть, а сказать, что они мне внятны, я не могу.

Лоевский Драматизм не только не предусмотрен. Он противопоказан. Хотя там есть сцена, когда вдруг Барон обнимает Настю и закрывает ее собой. Проявление человеческого на дне. И больше этого не будет. И Пепел Наташу обнимает. Потому что вдруг в какие-то страшные моменты просыпается человеческое. А в повседневности всем все равно.

Дмитревская Алик, я идею понимаю и вижу, как театр (вообще — театр) в последнее время пытается схватить то, что есть сегодня в жизни: мы смотрим на действительность как будто через мутное стекло. Ноль-реакция… Но для меня, во-первых, вопрос, насколько принимает этот «ноль» природа театра, и, во-вторых, почему тогда в спектакле все-таки присутствуют краски характерности… Додин ловит этот постпостпостдраматизм, но способ молодой актерской жизни в «На дне» не предъявляет ничего нового и сложного в этом плане. Все-таки идут «по образам», а образы не слишком драматические.

Лоевский Каждый ловит свое. И зритель ловит свое. Он смеялся и аплодировал в местах, в которых это, на мой взгляд, не предполагалось. Потому что смириться с этой пустотой, чувственной пустотой, человек не хочет. Он же приходит в театр, чтобы идентифицировать себя.

Сцена из спектакля.
Фото — Виктор Васильев.

Дмитревская Остывание мира не есть остывание театральной эмоции.

Лоевский Остывание мира есть создание другого языка. Просто театр вне мира не существует. Существует, конечно, есть «Соломенная шляпка». Навсегда. Но если театр пытается взаимодействовать со временем, он все равно наткнется на то, что внутренние события, эмоциональные проявления либо имитируются, либо вообще никак не проявляются. А Додин концентрируется на невозможности выхода. Можно уехать в Сибирь, можно вылечиться, можно зажить другой жизнью. Но ничего не происходит. Все говорят о будущем, а будущего нет. Они в него не верят. Хотя они и есть будущее. Это разочарование. Это ощущение: «Все, хватит меня обманывать!» Лука (и это очень хорошо придумано) не обладает никаким агитаторским даром. Он просто рассказывает байки-бабайки, набрасывает какие-то варианты. «Беги, девчонка, в Сибирь». Никто не реагирует, потому что никто не верит. Никакой Сибири нет, ничего нет. Есть только я, ты он в финале. Неслучайно первое появление Луки: «Веришь — есть Бог, не веришь — нет Бога». Он возвращает к первозданному предложению Господа дать человеку свободу выбора. И Додин в данном случае возвращает вот это ощущение свободы выбора. А выбора не происходит. Они сидят как сидели… И мы с тобой сидим как сидели.

Дмитревская Вернее, стоим как стояли. И мало что выяснили, кроме одного: у тебя спектакль сложился в целое, у меня — нет. А уже надо бежать. Холодно. Холодный апрель 2026 года. Пошли. Не хочу остыть вместе с миром. И, кстати, нам в разные стороны…