Кама Миронович — великий! Одним из самых сильных театральных впечатлений моей молодости был фестиваль спектаклей Гинкаса в Театре «На Литейном» в начале 90-х. В то время, на мой вкус, был серьезный театральный кризис, и в театрах Петербурга почти не было живых спектаклей. Единственным исключением для нас, студентов-второкурсников, были спектакли Льва Абрамовича Додина в МДТ. Может быть, я несправедлив, но тогда мои ощущения были именно такими.

И вдруг — не просто глоток свежего воздуха, а новая вселенная. «Играем „Преступление“», «Пушкин и Натали», «Записки из подполья». Мы прорывались на них правдами и неправдами. Увидеть, впитать этот новый язык. И часто при входе стоял сам Кама Миронович, и, видя умоляющие глаза студентов, сам протаскивал нас в зал в обход билетеров: «Проходите, только быстро, вон туда». А там… Сейчас это не кажется чем-то фантастическим, но тогда это было абсолютное новаторство! Как можно играть «Преступление и наказание» в белой комнате, на подоконниках которой расставлены какие-то старые кастрюли, рубить капусту, ходить с топорами в головах? Вспоминаю элегантного Виктора Гвоздицкого, который в роли Порфирия Петровича повязывал на голову панамкой носовой платок, Маркуса Грота в черном потасканном, но современном пальто. Раскольников — финн, говорящий на ломаном русском. Вспоминаю телесность в «Записках из подполья», когда Лиза подмывалась прямо на сцене, после ночи, проведенной с Парадоксалистом в исполнении того же Гвоздицкого. Вспоминаю его же в «Пушкине и Натали», легкого и отчаянного одновременно, на фоне ночного пейзажа за окном — спектакль игрался в фойе театра, и в какой-то момент зевака с улицы прижался к стеклу, силясь понять, что происходит. И стал таким образом незапланированным героем спектакля. Театр в нетеатральных пространствах, слом времени, телесность — все это было неведомое, живое, парадоксальное, новаторское.

Потом мы обсуждали с нашим мастером — Ириной Борисовной Малочевской — увиденное, и, выслушав наши восторги формой, языком, она задавала вопрос: «А про что этот спектакль? А про что этот?» И, начав анализировать, разбирать, мы вдруг понимали, насколько острое и парадоксальное новаторское содержание заключено в этой форме. Что язык рождается из замысла и порождает смыслы.

Потом, пользуясь тем, что Кама Миронович и Генриетта Наумовна выпускники Товстоногова, а наша мастерская Малочевской была ее продолжением, Ирине Борисовне удалось заманить Гинкаса и Яновскую к нам. И они несколько часов рассказывали нам о том, как понимают они профессию. Бесценный разговор! Я не учился у Камы Мироновича, но настолько сильным было впечатление от тех спектаклей и встречи, что я, и, думаю, остальные мои однокурсники, ощущали себя его заочными учениками. На многие годы язык Гинкаса стал неким камертоном в нашей мастерской.

Потом в моем зрительском опыте была «К. И. из „Преступления“» на фестивале «Балтийский дом». Оксана Мысина провоцировала зрителя весь спектакль, и в этом было какое-то хулиганство, актерский «кайф», но в то же время эта игровая природа была абсолютно трагична, отчаянна… Это совмещение несовместимого — еще одно открытие. А в финале спектакля что-то не сработало, лестница должна была, кажется, подниматься к потолку. Но что-то заклинило, и Гинкас сам выбежал на сцену… И это недоразумение — режиссер, не усидевший в зале и выбежавший на сцену спасать спектакль, — не разрушило, а, наоборот, усилило впечатление от спектакля. Именно на спектаклях Камы Мироновича мне доводилось переживать «катарсис», про который нам рассказывали на лекциях по философии…

Потом были «Дама с собачкой», «Черный монах» — еще одно изобретение нового театрального языка. Превращение прозы в пьесу парадоксальным ходом, когда прозаические строки становятся репликами героев, но при этом это не становится «рассказом о», а, наоборот, превращается в живой диалог, позволяющий раскрывать подсознание героев. Мне кажется, Кама Миронович придумал это первым, изобрел. За свою жизнь он сделал огромное количество открытий в области развития театрального языка.

И я испытываю невероятное счастье, что судьба подарила мне сегодня возможность общаться с ним. Работать в театре, построенном Генриеттой Наумовной и Камой Мироновичем! Многие годы я любил его творчество и преклонялся перед ним заочно, а сегодня могу вести живой диалог. И он еще и интересуется моими спектаклями, помогает делать распределение, погружается в замысел. Мог ли я представить тридцать лет назад, что такое произойдет?

При этом до сих пор спектакли Камы Мироновича — это высший пилотаж, до сих пор — эксперименты с языком, до сих пор открытия точных парадоксальных смыслов. Очень люблю его сегодняшние спектакли: «Отца Сергия», «Исход» (к сожалению, просуществовавший очень недолго), «Тупейного художника». Завидую способности сохранять творческий азарт и критический, аналитический ум. Способности чувствовать время и рефлексировать его, резонировать с ним.

Желаю Вам, Кама Миронович, сил и азарта! Многая лета!

Май начинается Вами. Всегда. Я начинаю думать, что я скажу вам 7-го числа, задолго до этой даты. И уже задолго до нее опять понимаю, что настоящих слов так и не найдется, и все, что будет сказано, окажется не тем, окажется какой-то пустой глупостью совсем не про вас, совсем не про то.
Я всю жизнь разбираюсь с вами. Вы задали столько и таких огромных вопросов! Вы сделали столько ошарашивших меня вещей! Вы открыли такие тайные двери и ходы в такие немыслимые бездны, что даже нос сунуть туда страшно, а вы туда прыгаете постоянно и выскакиваете живой и невредимый, и, кажется, полный еще больших сил!

Кама Миронович! Вы потрясающий! Вы живой! Вы настоящий! Вы стопроцентный! Вы СМЕЕТЕ БЫТЬ и от других требуете того же. По мне, это самое удивительное ваше свойство. Вы как будто трясете всех вокруг — оживай! Оживай! Ты где? Ты кто? Кричи! Дыши! Плачь! Смейся! Открывайся! Живи! Действуй! Не смей бояться! Не смей закрываться! Ты чувствуешь? Тебе больно? А так? Ты здесь? Ты есть? С тобой происходит? Что ты тут делаешь?
Сколько смелости нужно, чтобы быть с вами рядом! Сколько нужно энергии, чтобы выдержать ваше электрическое поле! Какая головокружительная и упоительная мука — вас любить и верить вам!

С днем рождения, дорогой Учитель, дорогой Мастер, дорогой Кама Миронович!
Мучайте нас, пожалуйста, еще много-много лет! Стучите ногой в наши двери, сдирайте с нас кожу и доводите до слез, и может быть, мы все-таки когда-нибудь поймем, что мы тут делаем и что, черт возьми, происходит?!

Дорогой Кама Миронович! Достаточно трудно сформулировать то, что хотелось бы Вам сегодня сказать, — наверное, так же, как трудно было сформулировать то сильнейшее эмоциональное впечатление, которое меня настигло, когда я впервые посмотрел Вашу «Даму с собачкой». На том спектакле тогда меня накрыла волна очень-очень разных сильных эмоций. Более того, эта волна накрывает меня каждый раз, когда я этот спектакль пересматриваю в записи или живьем.

Так, наверное, и то, что хотелось бы Вам сказать в день рождения, сложно оформить словами. Но если все-таки как-то пытаться их подбирать, то, конечно, это в первую очередь чувство огромной благодарности. Благодарности за те чувства и эмоции, которые очень часто охватывали меня при просмотре Ваших спектаклей. Благодарности за внимание, с которым Вы относитесь к работам других режиссеров в МТЮЗе. Благодарности за Ваше неравнодушие. И благодарности за то, что для меня Вы являетесь абсолютным примером и воплощением строчки «Достойно, главное, достойно любые встретить времена, когда эпоха то застойна, то взбаламучена до дна».

85 лет — это очень серьезный срок. Много разных времен Вы застали (и надеюсь, что застанете). И то, что в этих очень разных временах Вы не предаете ни себя, ни свою театральную веру, — это дорогого стоит. Ты всегда видишь перед собой пример того, как Вы с Генриеттой Наумовной в эти разные времена себя сохранили, остались прекрасными художниками и настоящими людьми. Здоровья Вам и неугасающего неравнодушия. Новых идей. И светлых времен.

Кама, мне нередко везло в жизни, но то, что судьба подарила мне встречу с тобой, — это не просто везение, это был резкий поворот линии всей моей жизни.

За эти двадцать с лишним лет ты открыл во мне так много, о чем я даже не догадывался!

Все эти годы я испытывал счастье сладких мук творчества, все эти годы ты был для меня камертоном истины. Если ты говорил, что это хорошо, значит, это правда было хорошо, и наоборот, если тебе что-то не нравилось, значит, действительно я делал что-то не так! Это большое актерское счастье, когда ты веришь режиссеру!

Теперь я могу признаться! Я не всегда понимал, что ты требуешь от меня, но я всегда чувствовал, что ты от меня хочешь. Каждая репетиция с тобой была для меня как посещение кабинета реанимации.

Спасибо тебе за эти годы творческого счастья!

А желаю я тебе, чтобы ты был!

Чтобы ты был!

Чтобы ты был!

Виктория Верберг

Я всегда плохо заканчивала, когда имела дело с Вами. То есть буквально — очень плохо. Это была или смерть, когда я с грохотом и лязгом проваливалась в преисподнюю, или, что еще хуже, все заканчивалось потерей смысла жизни, крахом всех надежд и абсолютной безысходностью.
И вот же удивительно… Чем хуже было моему персонажу, тем лучше и счастливее было мне. Постичь непостижимый, парадоксальный, противоречивый и часто по-настоящему трагический рисунок режиссера Гинкаса и отважиться воплотить его — это, конечно, счастье для артиста. Счастье попытаться вместе понять это страшное, глупое, беспощадное, уродливое, наивное, нелепое и смешное создание под названием Человек. И путь этот бесконечный. И очень счастливый.

Я повидала всякого на наших репетициях. И вот эта пресловутая «жестокость» Гинкаса, о которой все говорят, — это лишь верхушка айсберга, а там, в глубине — бесконечная нежность и боль, бесконечная мука и слезы о всех о нас (и о себе!), которые рождены, чтобы жить-мучиться, но так отчаянно хотят быть счастливыми.

С днем рождения, дорогой Кама Миронович! Желаю Вам здоровья, сил и вдохновения. И пусть звучит Ваша Музыка — такая сложная, такая искренняя, такая мощная и прекрасная — Ваша Музыка!

Дорогой Кама Миронович! Раз в пятилетку я поздравляла Вас на нашем сайте с очередным днем рождения, вспоминала (а вспомнить есть что, начиная с «451 градус по Фаренгейту» в ДК Дзержинского и репетиций «Монолога о браке», ставших моей второй театральной школой). Иных уж нет, а те далече, а Вы есть, слава богу, и продолжаете…

Сегодня я не собиралась повторять пройденного: пусть поздравят другие. Но за последние пару лет накопилось несколько впечатлений-мгновений, о которых не хотелось бы промолчать. И раз я их помню — пусть, в конце концов, знают и другие!:)

Другие! Если вы не в курсе, Кама Миронович Гинкас читает «ПТЖ». И наш ТГ, и блог, и бумагу. Это редкость для режиссера, удивление и гордость для нас. И прошлым летом я была совершенно потрясена, когда в день рождения А. В. Эфроса, к вечеру, он позвонил мне и стал взволнованно рассказывать, как они с Гетой сидели в каком-то там банке, что-то там в этом банке делали — и он от нечего делать открыл сайт «ПТЖ». Я терпеливо слушала, не очень понимая, к чему все это — про банк и Гету, и тут возник тот монолог, который, конечно, надо было записывать, но, будучи лохом, я не нажала кнопку записи. А Гинкас говорил о том, как начал читать текст Оли Скорочкиной, прекрасно понимая, что никакого духа театра Эфроса никто ему уже не протранслирует. Что Эфрос — воздух, а как передать воздух?.. И вдруг из текста на него повеяло тем самым театром, он очутился там, благодаря статье… Он потрясающе говорил о том, что театр любого из режиссеров уходит вместе с ним и его зрителями, что его не сохранить, не унести, не воссоздать… Он был по-настоящему взволнован. Потому что вот тут такое чудо случилось. И ведь не поленился, набрал меня — и в деревне Мерёво, с прерывающимся интернетом, я слушала замечательное, умное, крупное, трепетное высказывание — о другом и об общем. Этого от режиссеров дождешься раз в год по понедельникам. Я спросила, посмотрел ли он в этой же публикации видеоразговор Димы Крымова с отцом, — и тут Гинкас привычно раздраженно сказал, что не понимает, как можно еще что-то воспринять после этого текста, и что, конечно, нет, не смотрел. Переживает прочитанное.
Единственное, что я могла в тот момент, — срочно набрать Ольгу Скорочкину и, как запомнила, протарахтеть ей монолог Гинкаса близко к тексту. И мы обе были профессионально и человечески счастливы.

А еще 1 января, вот недавно, они с Генриеттой Наумовной позвонили мне сказать, что им понравился редакционный стишок «под елкой» на том же сайте. То есть, опять К. М. открыл и прочел… Мы стали болтать, и Г. Н. рассказала про услышанную накануне поговорку «Не одна волку зима». И сколько «зим» уже пережили они. И я решила сделать на эту тему разговор… И мы даже поговорили…

Эти редкие звонки по разным поводам, но в связи с журналом, трогают меня ужасно. Нынче такое уже не носят. Я даже стала меньше бояться Гинкаса и делать вид, что не боюсь совсем. Потому что в год «Монолога о браке» я оробела на всю оставшуюся жизнь. Так и жила…

Дорогой Кама Миронович! Обнимаю. И не оставляю надежды посмотреть «Тупейного художника». Три сданных билета, сломанный чемодан, несовпадение дат и отмена спектакля свидетельствуют о том, что дороги мне нет. Но я ее проложу. Потому что люблю Вас.