«Река Потудань». А. Платонов.
Русский драматический театр «Мастеровые» (Набережные Челны).
Режиссер Константин Соя, художник Елена Сорочайкина.

«Рассказ-плач» Андрея Платонова «Река Потудань» в прочтении Константина Сои — одного из самых бережных режиссеров — становится рассказом перерождения.

Перед камерной сценой театра раскиданы старые деревянные доски, рядом покосился деревянный столб линии электропередач, на планшете — небольшой манеж с имитацией рыхлого, пахучего чернозема, у задника — подсвеченный проем, слева — большой резной шкаф.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

«Вход» в спектакль происходит через видео: до начала действия над сценой на развернутом экране заранее снятый кинокадр из кульминации рассказа — в безмолвном ч/б. Лежит Никита в родительском доме на кровати, пустыми глазами смотрит на зрителя (вид сверху), рядом с ним сидит беспокойный отец. Под экраном, на черноземе лежит этот же Никита — живой, но не подающий признаков жизни. Константин Соя сращивает пролог и кульминацию — вот эти два равно несуществующих Никиты, которых Гражданская война лишила способности говорить, мыслить, чувствовать, жить.

Постепенно этот натюрморт становится пейзажем с фигурами — все начинает дышать, урчать, звучать, шевелиться. Вдруг могильщик, все это время сидевший справа от Никиты спиной к зрителю, вручную поднимает экран, дергая за канат. И в проеме мы видим женщину, медленно расчесывающую золотистые волосы гребнем, озаренную теплым светом: мягким, обволакивающим материнским голосом она читает начало рассказа Платонова, словно колыбельную. Сиротливый мужской мир, лишенный нежности и человечности, вдруг превращается в оживленную детскую: откуда-то выходит Петрович (маленькая девушка с накладными усами, в огромном тулупе и шапке-ушанке, с сигаретой в зубах) и тянет за ниточку деревянный кораблик с надписью «Хрупкость». И плывет эта хрупкость по неровной земле, и тянутся дни, недели, месяцы, и лежит Никита на голой земле и ждет: «Мне надо по ту».

Константин Соя переводит прозаическую поэзию Платонова на язык театра, замедляя хронотоп, играя со светом, начиняя безжизненную картинку метафорами и символами: вот Никита рисует реку Потудань, проводя ладонью по чернозему (как в песочной анимации), вот чернозем говорит с ним голосами погибших на войне товарищей, вот на обратной стороне экрана возникают криво вышитые красноармейские звезды, вот…

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Сентиментально решена звуковая партитура спектакля: герои говорят мало и тихо, словно боясь нарушить само течение новой мирной жизни своим голосом; весь спектакль строится на бормотании, шепоте, эхе, недосказанности.

Актеры существуют по-советски стыдливо, аккуратно и деликатно обращаясь со словом (с большой буквы С) Платонова.

Своеобразным корифеем (в смысле — предводителем хора) в этом спектакле становится Кирилл Имеров, исполняющий роль отца Никиты. Он весь спектакль будет тревожно бубнить, создавая неосязаемое напряжение. Имеров же становится резонером, иносказательно объясняющим происходящее: «Почему Люба плакала?» — спросил его товарищ. — «От счастья», — ответил он с застывшими слезами в глазах.

Драматический дуэт Владислава Глухова и Александры Пестовой — Никиты и Любы — являет собой сложное, интимное единение. Общаясь полувзглядами и полузвуками, они непрестанно движутся навстречу друг другу, с каждым шагом становясь все дальше и дальше. Чем больше между ними слов — тем меньше понимания. Хрупкая, осторожная, беспомощная Люба Александры Пестовой высвечивает слабость и нерешительность Никиты Владислава Глухова; и наоборот — пылкая и любящая натура Никиты подчеркивает чувственность Любы.

Характерный Петрович (Анастасия Афанасьева) и свойский Могильщик (Николай Смирнов) разбавляют лирически-тревожное — иронически-добрым.
Драматург Маргарита Кадацкая, с которой режиссер Константин Соя работает не первый раз, с осторожностью и большим уважением перерабатывает текст Платонова, сохраняя авторскую интонацию. Драматург и режиссер дописывают важную составляющую этой реальности (которая, в силу тех временных реалий, не могла быть описана Платоновым) — тяжелый ПТСР-синдром Никиты. И дело тут не только в половой слабости (которую режиссер, конечно, психологизирует), но и в том чудовищном страхе смерти, который преследует Никиту.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

«Демобилизованный, малограмотный, ненужный», — повторяет, словно мантру, свой диагноз Никита. Здесь Никитин ропот перед Любой объясняется внутренней потерянностью, которую Никите подарила война: смыслов не осталось, индивидуальность стерта, будущего нет. Когда Никита дает Любе старую книгу, которую они читали в детстве, она без раздумий сжигает ее в печке — потому что тепло важнее воспоминаний.

Спектакль пунктирно идет по фабуле рассказа, формально вбирая в себя основные перипетии (возвращение с войны, встреча с Любой, свадьба, побег, возвращение), но акценты здесь расставлены иные — все завязано на переживании смерти друзей, гуманистической потери Никиты.
Он дает красным звездам на экране имена своих умерших друзей, разговаривает с ними, прислонившись лицом к земле; он закапывает их глиняные фигурки, бережно обволакивая тельца черноземом. Все, что окружает Никиту (а вместе с ним и Любу), — память о войне, память о смертях и парализующий страх перед ними.

Свадьбу Никита с Любой сыграли по-советски — в шкафу. Оттуда же достали постельное белье в мелкий цветочек и начали готовиться к первой брачной ночи. Эта сцена в спектакле поражает силой образов: вот они сексом ложатся заниматься, а он свои брюки снять не может, войной пропитанные; вот они простыню новобрачную на братскую могилу кладут; вот полотно изуродованных Красной армией звезд над ними развертывается — и сразу становится понятно, что не может тут быть физической любви, потому что это тело умеет убивать, а не любить.

Иначе сделан и «побег» Никиты — Константин Соя «углубляет» метафору Платонова и решает эту сцену перерождением. Петрович оказывается галлюцинацией Никиты после контузии — он здесь физическое воплощение перехода из жизни в смерть. Никита ложится на землю, как в первой сцене; Петрович методично закапывает его, повторяя: «Старое должно стать плодородием для нового». Вошедший после этого ритуала отец не узнает сына (Петрович оставляет лишь лицо) — некий маркер удачно прошедшей инициации. Лишь «зарыв» воспоминания о войне, можно подготовить почву для новой жизни. А процесс этот займет не месяцы и не годы… Об этом — спектакль Константина Сои.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Только после своего духовного (телесного, физического?) перерождения Никита вернулся к Любе новым, сильным мужчиной — и все получилось. В конце спектакля экран снова опустился, и на нем возник видеоэпилог: лежащие на простыне в цветочек Люба и Никита, окутанные нежностью, предаются любви. А снизу, хромая, плывет мультипликационный кораблик «Хрупкость», знаменующий добрый, но трагичный хеппи-энд.