«Двери».
Архангельский молодежный театр Виктора Панова.
Создатели спектакля Назар Онищук, Степан Полежаев, Евгений Шкаев.

«Двери» — событие летнего театрального сезона. Сезона, который начинается с наступлением тепла и заканчивается при первых холодах, который набирает силу, когда большинство конвенциональных театров уходят в отпуска, который не имеет жесткого расписания, списка заранее объявленных премьер и даже определенного пространства. Это сезон, когда театр выплескивается на улицы, набережные, в парки и дворы. Он принадлежит тем артистам, что считают улицу театральным пространством особенного назначения, где театр как искусство соприкасается с публикой, которая, возможно, никогда не бывала в зрительном зале.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Российский уличный театр, едва не задохнувшись в ковид от внезапной культурной изоляции, на глазах обретает новое дыхание. Год от года растет количество фестивалей, уличных коллективов, а также государственных театров, желающих выйти на улицу со своим искусством. За всеми премьерами уже не успеть, всех артистов уже не выучить. Уровень держат тяжеловесы вроде петербургского коллектива «Странствующие куклы господина Пэжо», самарского «Пластилинового дождя» и архангельского Театра Виктора Панова.

Роль последнего фундаментальна для всего направления: именно в Архангельске вот уже в течение более тридцати лет проходит старейший в стране фестиваль уличных театров, и именно архангелогородцы — самая искушенная публика в стране, видевшая лучших уличников со всего мира. «Двери» — результат этого годами накапливавшегося опыта существования на острие европейского уличного театра. Это какой-то совокупный вдох-выдох, долетевший в наши 2020-е из, как кажется, уже далеких времен, когда зарубежные гастроли были рядовым явлением, а приезд иностранных трупп обыденностью. И это совсем другой театр, нежели тот, что за последние годы заполнил фестивали уличного театра. Это театр, который вовсе не тщится стать объектом внимания семейной аудитории, устроившейся на пикник на парковой лужайке. Это театр, идущий против ожиданий, вразрез с расхожим курсом на шутливое развлечение, и надолго оставляющий зрителя с послевкусием случившегося на спектакле экзистенциального переживания.

При этом «Двери» живут свою вторую жизнь, которая оказывается гораздо наполненнее и востребованнее первой. Это вовсе не премьерный спектакль, он был изначально создан в 2011 году, успел поездить по стране и заграницам и уйти из репертуара, не оставив больших следов ни в критике, ни в зрительских ощущениях. Но его восстановление оказалось прорывом к новым, или, скорее всего, когда-то недооцененным, смыслам и одновременно крепко подзабытым доказательством того, что уличное искусство вообще-то в основе своей может и должно быть остросовременным высказыванием. В этом летнем сезоне спектакль вобрал энергию времени и выстрелил точнее, пронзительнее, яростнее любых других премьер под открытым небом.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Как и положено в хорошем уличном театре, начало и финал спектакля размыты. Медленно заполняющий площадку зритель даже не очень понимает, что за мир перед ним. Где бы ни играли «Двери» — в Архангельске на территории разрушающейся усадьбы, на петербургском Елагином острове у тыльного фасада Кухонного корпуса, на московском бульваре, на парковке в альметьевском парке, в университетском дворике в Ульяновске, — пространство спектакля рождает апокалиптические ассоциации. Оно под стать пустырю с прогнивающими скелетами домов, мрачной заброшке посреди угасшей промзоны, лабиринтам гаражных массивов. Его кулисой может быть что угодно, но сразу понятно, что это территория умирания — собрание мусора, который еще чему-то служит, пожухлых вещей, истлевших чемоданов, грязных тряпок, рваных бумаг. В этом смысле самым пронзительным его показом стал вечерний спектакль на фестивале уличных театров в Альметьевске после многочасового проливного дождя. Тогда фестивальная площадка превратилась в огромную грязную лужу, в которой отчаянно дрались, валялись и до нитки промокали герои спектакля, и страшная русская хтонь будто прорастала в этой грязи и сгустившейся темноте.

Три будто наспех разрисованных двери в передвижных дверных проемах — единственный элемент декорации спектакля. Они — остаток всего жилого и живого, последнее напоминание о времени «до». Дверь в этом спектакле — элемент сакральный: она — граница между мирами, граница внутреннего и внешнего мира. Она — осколок прошлого, и она же — символический порог, который так трудно, но непременно нужно перешагнуть, чтобы двинуться — правда, не обязательно вперед. И поэтому ее нужно толкать, тащить, ломать, но избавиться от нее нельзя.

Трое артистов проживают затакт как часть уже начавшегося спектакля. Один докуривает последнюю сигарету, другой задумчиво вглядывается в небо, третий бессмысленно топчется. Они часть пространства — такие же потертые, изорванные, утратившие всякую энергию и даже слова. Лица не столько набелены, сколько измазаны — лица уставших жить, смотреть на себя в зеркало, уставших быть человеками.

Но даже таким людям свойственно питать надежды и делать шаг через порог. За медленно, очень медленно открывающимися дверями оказываются три героя в серо-черных обносках и с узнаваемыми чемоданами в руках, по которым легко предположить, где эти трое провели свое холодное лето. В их глазах робость, страх, любопытство и та самая неистребимая надежда. В дверь назойливо звонили, но нужно ли, стоит ли открывать?

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Физический театр празднует свой бенефис в этом спектакле на грани трагикомического гротеска. Почти без слов — взглядами, жестами, точными паузами — артисты играют тоску и тотальное одиночество своих героев, прошедших через жернова судьбы, но и одиночество забытых посреди большого мира и большой страны людей. Здесь слышен звук пролетающих самолетов, мчащихся поездов, уплывающих вдаль пароходов. И можно махать, кричать, бежать вослед, но никто и ничто не остановится ради брошенных доходяг. Красивой россыпью взмывает над головами героев кипа сохраненных в чемодане фотографий. То, что выглядит как комический гэг, оборачивается трагическим пониманием разметанных ветром воспоминаний. Остается немного — жить эту жизнь, что-то припоминать, что-то додумывать, о чем-то фантазировать. Канвою тут — устойчивые шаблоны почти любой биографии. Вот свадьба, на которую так важно выбрать из двух одинаковых черных галстуков правильный. Вот виртуозный скетч жениха и невесты, одновременно пролезающих в узкую дверь. Вот соседские разборки музыканта-трубача и начинающего певца. Вот драка, без которой у нас никак. Вот и бутылочка водочки в потертом чемодане с картинкой кремлевских башен на внутренней крышке, там же много припасенных стаканчиков, чтобы каждому по граммулечке. А вот и веер брызг из бутылки в публику, которая, безошибочно унюхивая спиртовые пары, изумленно шепчет «а водка-то настоящая». Именно что настоящая. И жизнь вот эта коммунальная — тоже настоящая, очень узнаваемая в любом городе страны.

Виртуозно сделанный саундтрек, богатый звуками и нюансами, ведет линию, через которую проступает прошлое и настоящее одной на всех страны. Бравурный фокстрот Петра Лещенко «Миша» рифмуется с советскими клише про утомленное солнце и подмосковные вечера.

Даже любовь — а была ли она? — похожая у всех. Когда жизнь отнята, остается бережно хранить во внутреннем кармане портрет. Но не просто желанной женщины, а совершенно недостижимой кинодивы — Марлен Дитрих, Валентины Серовой, Вивьен Ли. И клеить этот мятый портрет хлебным мякишем на дверь, комично плеваться в него из трубочки жеванной бумагой. Но смех замирает на губах, когда потом трое героев припадают к этим изображениям и пускаются с ними в горестный танец.

К дверям умозрительного дома с портретами, старыми чемоданами, жестяными кружками герои привязаны буквально и тянут их за собой как символ того, что не хочется забыть. Тянут до тех пор, пока под вой сирен и грохот канонады, в оранжевом едком дыме не выкатится залатанная солдатскими шинелями облезлая мать сыра земля и не повалит всех, кто еще на ногах.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

В 2011 году спектакль придумывали Евгений Шкаев, Степан Полежаев и Назар Онищук. Последнего сменил Александр Берестень, бессменным исполнителем остался Степан Полежаев, а Евгений Шкаев играет в очередь с Вячеславом Кривоноговым. И когда в составе появляется возрастной артист Шкаев, смыслы спектакля укрупняются именно благодаря явно обозначенному поколенческому срезу.

Всем трем персонажам присущ общий рисунок роли, но каждый по-своему проживает фатальную безысходность. Молодой герой Александра Берестеня суетлив, по-детски непосредственен и в чем-то наивен. Он и рад переступить порог, надавать лещей трубачу-соседу, и даже дерется он как-то не всерьез. Надежды юношей питают, вот и он — еще чего-то ждет. Для зрелого героя Полежаева драма, особенно ее любовная линия, глубже, экзистенциальнее. Он будто не знает, что делать с собой, со своим порывистым и непослушным большим телом. За его мутным взглядом спрятан проницательный ум некогда яркой личности. Он давно все понял, но не может смириться и, буквально размазанный по земле, все-таки украдкой прячет на груди один из разбросанных в начале спектакля фотоснимков. Мудрость возраста проступает в образе третьего героя, когда его играет Евгений Шкаев. И это безусловное принятие того, что ничего уже не будет, жизнь закончится вот так — посреди пустыря/заброшки, в окружении таких же несчастных.

Единственный способ уцелеть — быть вместе, позвать в свою жизнь тех, кто так же одинок и смят. И в финале двери становятся порталом, пройти через который зовут многочисленных зрителей. А потом артисты строят из них стол и зовут всех пить шампанское, квас, есть колбасу, сушки, конфеты. Под жизнеутверждающий хит Мирей Матье «Pardonne-moi ce caprice d’enfant» оживленное застолье размывает финал этого очень трагического спектакля. Все, вроде бы, кончилось хорошо, но так ли это?