«Убийство Гонзаго». Н. Йорданов.
Ростовский-на-Дону молодежный театр.
Режиссер Михаил Заец, художник Алексей Паненков.

Актерский мир изображает себя со всеми потрохами в письменном и визуальном виде куда откровеннее, беспощаднее, язвительнее, чем может это сделать самый пристрастный наблюдатель. Вот вроде тот самый случай. Спектакль в Молодежном театре начинается с придуманного пролога. Еще перед закрытым занавесом Светлана Лысенкова своими словами пересказывает завязку знаменитого сюжета — дядя маленького принца Гамлета (показывает рукой несколько вершков от пола) убивает своего брата-короля и говорит маленькому Гамлету: «Теперь я твой папа».

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Перед началом второго действия она опять выйдет на авансцену предварить для зрителей итоги дворцового конфликта. Ее захлебную скороговорку, наверное, можно объяснить желанием побыстрее промахнуть весьма скорбные события. Упомянуты и ядом смазанный клинок, и отравленное вино. Кого-то по ошибке закололи, кого-то намеренно лишили жизни. Короче, все умерли.

Этот ликбез ведет для зала Элизабет — актриса бродячей труппы, которая теперь, когда занавес открывается, перед нами в полном составе: шесть человек, включая суфлера, в черной прозодежде. Намереваются репетировать пьесу «Мышеловка», чтобы развеселить тоскующего по умершему отцу принца.

Нельзя сказать, что репетиция для них — святой акт искусства. Напротив, неразбериха царит полная: пузырек с ядом не приготовлен, цветов на месте нет, актеры откровенно отлынивают от работы. Директор театра Чарльз (Сергей Беланов), нервничая, показывает, как следует изобразить притворство, как — обольщение. Актеры вяло повторяют за ним. Он напоминает, что труппе обещаны 20 тысяч дукатов — правда, Горацио приносит им только 5 тысяч, студенческие сбережения принца (!). Самый молодой и борзый в этой компании Генри (Дмитрий Степурин), который еще не в силах разобраться в своих смутных желаниях, считает, что суфлеру долю выделять не стоит. Вообще лада между людьми здесь нет. Элизабет (она жена директора театра) отчаянно ревнует к молоденькой Амелии (Юлия Рубан), подозревая, что муж заменяет ее новой актрисой не только на сцене. «Он подобрал ее на улице», — вставляет она при удобном случае. Соперницы обмениваются колкостями, им тесно на крошечном жизненном пятачке. На нелепых, бестолковых, смешных лицедеев постановщик не жалеет пародийных красок.

Между тем за высокой стеной Эльсинора — королевский двор, живущий отдельно от этих людей. И хотя из загадочной глубины проемов в стене (закулисье с софитами?) выходят все действующие лица, король с королевой и Гамлет молча пересекают пространство сцены, никак не соприкасаясь с миром актеров, точно проходят сквозь их жизнь безболезненно и бездумно. До той минуты, когда являются на представление: король с королевой и маленькой свитой усаживаются в одной кулисе, Гамлет у ног Офелии — в другой.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Опускается роскошная люстра, софиты передвигаются поближе к месту сценического действия. От вялости и лени, от мелких перебранок не остается и следа. Здесь, перед высокой публикой — другие люди. Они играют сюжет о злодействе как страшную правду — и никаких страстей в клочья. И тут разлом между театром и зрителями происходит оглушительный и окончательный: король встает, узнав себя в драме, ему одному и предназначенной.

Фрагменты шекспировской трагедии прослаивают пьесу Йорданова «закадровыми» голосами: Полоний вспоминает, как играл в юности Цезаря, и получает в ответ ироническую отповедь принца; репликами о «магните попритягательней» обмениваются королева с Гамлетом. Офелия сама читает по памяти послание принца:
«Не верь, что солнце ясно,
Что звезды — рой огней,
Что правда лгать не властна,
Но верь любви моей…»

Офелия, Горацио и Полоний перекочуют в историю злоключений бродячей труппы, Офелия (Екатерина Пономарева), выросшая за стенами Эльсинора и не видевшая другой жизни и другой опеки, кроме отцовской, проявляет огромное любопытство и приязнь к актерам. Она готова убежать с ними, изображает Полония, чтобы предъявить свои способности и вызвать расположение к себе.

Полоний (Александр Семикопенко) — это Макиавелли при датской короне: умен, невозмутим, циничен. Козыряет именами Плавта и Эразма Роттердамского, знает всю подноготную про всех («кругом одни сплетники и доносчики», и главное: королевская свита — сплошь шуты, и он сам — главный шут). Под его недреманным оком — шестеро легкомысленных людей, управлять которыми ничего не стоит. Так он считает: сам был актером, братия эта ему знакома. Но тут просчитался: никто, кроме суфлера, не проговорился о дописанных строках, не выдал принца, дописавшего их. Да и суфлер (Денис Рогожников) поначалу лишь хочет предотвратить провал затеи, толком не понимая, что прокладывает путь к предательству, и в итоге платит за него жизнью.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

А присланной от Гамлета парой важных слов о том, что актеры могут отказаться, труппа не воспользовалась. Самый же опытный из них — Бенволио (Юрий Филатов), игравший еще в труппе королевских трагиков и прежде знакомый с принцем, — первым догадывается, в кого метят эти новые 15 стихов с пантомимой. Но Чарльз твердо говорит: «Мы будем играть!»

И тут комедия делает еще один жанровый крен в другую сторону, и нелепые, смешные лицедеи продолжают расти в наших глазах. Не по зубам всесильному Полонию оказываются эти бесправные люди.

А Горацио (Иван Травин) не просто может помериться характером с первым советником короля. Он мастак «говорить одно, а делать другое», более чуток к дворцовым ветрам и оттого оказывается на правильной стороне истории. Его невозможно провести на мякине, потому что он твердо усвоил: «У каждого человека на этом свете есть только один друг — он сам».

Но дальнейшие события опровергают эту хлесткую формулу. Обвиненные в государственном заговоре, актеры бродячей труппы остаются людьми. Бенволио винится перед Чарльзом за то, что не вынес пыток и наговорил гнусностей под диктовку мучителей, а сам Чарльз делает это только для того, чтобы взять всю вину на себя и защитить своих актеров. И склочные соперницы Элизабет и Амелия в жестокий час не себя выгораживают, а стараются как могут поддержать Чарльза. Даже обвинительный монолог Элизабет все равно продиктован любовью к Чарльзу и ничем другим.

Кстати, в тюремной сцене нет нагнетания страха. Не слышны крики из пыточных (а они указаны в ремарках автора). Нет натурализма в облике узников. И все же вся сцена вызывает леденящий ужас от одного голоса палача (Дмитрий Федоров), который испытывает нечеловеческое наслаждение властью над людьми, правом унижать и мучить. Ужас, потому что это не только где-то когда-то было…

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Объявление о волшебном превращении государственных преступников в героев Дании актеры принимают молча. Как тут не вспомнить слова, сказанные Бенволио прежде, в ничем не грозящей обстановке: «Для человека никогда не имеет значения, сколько он прожил, важно, сколько ему осталось…» И вот они стоят рядышком, босые, в белых рубашках с кровавыми полосами, и у них нет сил ликовать. Или причин для этого недостаточно? В самом деле, хеппи-энд здесь — с подпорченным бочком: палач, «с учетом опыта», переизбирается на свой пост. А искусству, которое, по твердому убеждению Чарльза, «должно говорить правду», только что зажимали рот, и люди, служившие ему, были на волосок от смерти.

«Дальше — тишина», — отвечает Горацио на вопрос Чарльза. Эти слова в шекспировской трагедии произносит Гамлет (в переводе Лозинского, а у Пастернака еще мудрей и загадочней: «Дальнейшее — молчанье»). Кто только не толковал значение этих слов — и с философской, и с теологической точек зрения. К общей мысли не пришли, каждый остался при своей. А что же историк Горацио: опишет свой век, как ему прикажут (прогноз Полония), или все, как было на самом деле?