«Магда». М. Ардитти.
Московский еврейский театр «Шалом».
Режиссер Евгений Корняг, художник Татьяна Нерсисян, композитор Екатерина Аверкова, художник по свету Николай Сурков.

«Медея 1945» — один из вариантов названия пьесы Майкла Ардитти. Евгений Корняг взял этот текст, тяжеловесный, спрессовывающий политические вопросы с религиозными, и сделал из него почти трагедию, около-трагедию, по-своему обозначив жанр как «колыбельную, переходящую в хоррор». Из пьесы он убрал большие диалоги о вере, оставил персонажам только земную изуродованную мораль, а духовный пласт целиком отдал Хору.

А. Котляр (Магда).
Фото — Степан Гладков, Ольга Кузякина, Виктория Туркина, Игорь Червяков, Анастасия Борисова.

В синеватом, безжизненном свете торчат бетонные колонны с вылезшим из трещин каркасом. По центру лестница — выход наверх, в большой мир, — и она рухнет после серии глухих взрывов. Из мебели только стол и скамейки — вряд ли понадобится больше, если жить осталось неделю, — а еще патефон с огромной трубой у самого края сцены. Сначала Ева Браун поставит пластинку и будет в упоении слушать механический голос будущего мужа. Потом Геббельс заведет свою, с каркающей пропагандистской речью, вытянется в струну в контровом свете роскошным силуэтом имени Hugo Boss и с упоением насладится осознанием того, что теперь он глава рейха, пусть лишь на несколько часов.

Это комната в бункере Гитлера, где он справит свой день рождения, женится и сдохнет под буханье бомб, под грохот одна за другой падающих колонн. Зрителей при входе в зал, кажется, приветствует экзальтированная, мечущаяся в лабиринте сцены визгливая блондинка в дезабилье: «Чувствуйте себя как дома!» Она-то тут давно дома, эта Ева Браун Миланы Владыкиной, наивная дурочка, состоящая из платьиц (на каждый день разных) и нацистской пропаганды, знать не желающая ни про Аушвиц, ни про разгромленный Берлин. На самом деле она репетирует встречу со своим кумиром, главной женщиной рейха — Магдой Геббельс. И та прибывает, спускается сверху, как с небес, сияя безупречной укладкой белых волос, голыми руками и обнаженной спиной в изысканном вырезе вечернего черного платья, поблескивая длинной с узлом нитью жемчуга. Полная противоположность Еве, она — холодная, статная, сдержанная внутренне и внешне. Анна Котляр играет Магду Геббельс умной, способной почти пожалеть Еву Браун и посоветовать ей бежать. Магда и понимает степень своей ответственности, и об отсутствии будущего знает, и красавца мужа, недалекого и громогласного у Антона Шварца, ценит невысоко. А Бормана, кряжистого развеселого мясника, тотальный цинизм которого Сергей Шадрин предъявил по полной, все-таки опасается, хоть и презирает.

Сцена из спектакля.
Фото — Степан Гладков, Ольга Кузякина, Виктория Туркина, Игорь Червяков, Анастасия Борисова.

Магда — мать-героиня. Шестеро ее детей у Корняга превращены в шесть полноразмерных планшетных кукол, в абсолютное воплощение человеческой уязвимости: бледные, с иконописными глазами, растрепанными волосами, с гибкими телами, длинными нежными руками и ногами. Взаимодействует с ними мать суетливее и мягче, чем с прочими персонажами. Она, кажется, даже ласкова с ними, но ласки ее жутки. Из своих детей Магда буквально выделывает идеальных арийцев. Надо иметь правильного цвета волосы — она подберет парик; надо иметь правильный угол челюсти — она засунет в рот распорки; надо иметь правильного цвета глаза — она подберет глазные яблоки, предварительно вытащив негодящиеся. Надо иметь правильные мысли — она залезет в череп и штырями расковыряет мозг. Надо умереть за государство — она сама выпьет отраву, а потом поочередно напоит детей ядовитым материнским молоком из собственной груди (актриса наденет пышные черные накладки). Настоящая мать нации.

В руках матери куклы безвольно висят, оживают же они с помощью Хора. Хор состоит из шести молодых артистов. Алексей Рогов, Николай Тарасюк, Федор Бычков, Алина Емец, Алина Исхакова, Софья Незнамова дают куклам голоса, характер, свободу движений. А еще они, драматические актеры, существуют с куклами на равных и дарят им собеседников. Хор здесь превращен в образ еврейского народа, мести которого так боится Магда. Он предваряет действие печальной колыбельной о тоске по родине, потом отмечает середину спектакля наращивающей мощь и зовущей за собой песней сопротивления и, наконец, предсказывает близость финала многоголосым заклинанием: «Однажды поутру… проснемся мы, а в окна светит яркий свет». Хор — единственный источник божественной музыки невероятной силы и красоты в этом мертвецки молчащем пространстве. Именно Хор размыкает здесь сюжет из исторической частности во всеобщую закономерность.

Сцена из спектакля.
Фото — Степан Гладков, Ольга Кузякина, Виктория Туркина, Игорь Червяков, Анастасия Борисова.

Для зрителей действие уложено в полтора часа, а для персонажей — в неделю. Дни не разделены, время будто не движется, события бункерного мирка — свадьба ли фюрера, смерть ли его, или что-то еще — сообщаются не покидающей пределов сцены Магде Евой, доктором Ш Павла Шингарева, Борманом или Геббельсом. Гитлер пару раз появится тоже. В адском рыжем контровом свете двух мощных прожекторов из черной глубины заковыляет согбенный, дряхлый, обессиленный, но все-таки ужасающий силуэт существа, изувечившего полмира, протянувшего гнойный след из прошлого в будущее. Тут почти нет конкретных примет Адольфа Гитлера, но возникает образ тирана, поверженного, униженного и страшного.

«Шалом» утверждает, что будущего у тирании нет, хоть это будущее и подтравлено ядовитым молоком Магды Геббельс. А Хор его молится об очищении и дарует надежду: «Проснемся мы, и будет яркий свет».