К юбилею Аллы Демидовой

В ее искусстве многое восхищает и поражает.

Это не восторг, припасенный к юбилею, просто хочется сразу обозначить ее масштаб.

Поразительно, как в таком хоровом деле, как театр, да еще на родной Таганке с ее звонкой стаей «единомышленников» и «свальным грехом» коллективизма, Демидова выбрала и прожила свою жизнь в абсолютном и блистательном одиночестве.

Одиночество не только определило ее путь «отшельницы» или «самурая».

Это и трагическая ситуация многих ее героинь: никогда не сливаться с толпой, не растворяться в людских количествах. Так Электра противостоит не только Клитемнестре и Эгисфу — но хору. Хор взывает, увещевает, заклинает.

Но траур — участь Электры, и она неистово и упрямо гнет свое. «Дань родителю воздать!»
Разговаривает напрямую с богами, они — ее главные собеседники. Она то и дело апеллирует к богам, произносит хриплым голосом слова, словно бросает камни в море.

Демидова признавалась в интервью, что изначально была не нужна Любимову. Ему нужны были «крикуны», актеры открытого звука и площадного темперамента.

Она в семье своей родной казалась (и была) чужой, что не помешало ей сыграть несколько великих ролей и подкинуть в костер Таганки сухого хворосту: prōtagōnistēs — «первый актер» древнегреческого театра. Первым актером Таганки был Владимир Высоцкий, но первыми актрисами — Алла Демидова и Зинаида Славина.

Уже в первом же студенческом шедевре, с которого началась таганская легенда, в «Добром человеке из Сезуана» Демидова играла тише всех. Но ее было видно и слышно с последних рядов балкона.

Ее госпожа Янг завораживала аскетичной пластикой, игрой причудливых жестов и голосом, режущим воздух, как стальная нитка. Ее фигурка-статуэтка в черном будто сошла с китайских гравюр.

Зинаида Славина сыграла в брехтовской беспощадной дихотомии пожар и бунт женского сердца, «тихая» Демидова взяла на себя тему «мертвого города» — она беспощадно знала про него все.

Театр трагического романтизма и театр метафизики сошлись, как лед и пламень. Только скоро и на всю жизнь выяснится, что демидовский «лед» — как сухой спирт, тоже способен гореть, потрескивая. Он еще как полыхал в ее игре.

Славина считалась актрисой нутра, Демидова — техники. Но это была техника такого класса, что зрительское сердцебиение часто зашкаливало.

«Ненужная» Любимову Актриса сыграла в его спектаклях выдающиеся роли. Придав этим спектаклям обжиг ледяного горения и высоту духа.

И голос у «тихой» актрисы нашелся. Брехта, Шекспира, Софокла не взять без музыкального качества речи, без виолончельной глубины страдания, очень особенного голосового и речевого усилия. Без владения грозовыми интонациями, наполненными злыми предчувствиями, без дара катастрофических предсказаний.

Замечено, что современному актеру трудно справиться с феноменом «пяти шекспировских «О» («О, горе! Дездемона! Мертва! О! О! О! О!»).

Что уж говорить об античной трагедии? Проговорить со сцены такую длинную вибрирующую гласную — это не упражнение по сценречи, это бросить вызов небесам и мирозданию.

Что Демидова и делала.

Еще она потрясающе играет руками. Не жалкая моторика, не мелкая жестикуляция, но как в античном театре — симфония поз и жестов.

Она умеет вознести руки к небу, открыться ими проклятью или объятью, или закрыть лицо ладонями так, что хочется остановить мгновение.

Она, возможно, последняя великая плакальщица нашей сцены. И не только нашей. Она могла бы оплакать мир не только с московских подмостков, художественно ей по плечу да хотя бы и с афинского Акрополя.

«И мне тяжел насущной жизни облик», — говорит ее Электре сестра.

А Электре жизни облик не тяжел — он непереносим. Несовместим с жизнью.

Они с Екатериной Васильевой (Клитемнестра) настоящие и бескомпромиссные огнеметательницы. Любимову оставалось только отстукивать ритм и подбрасывать ветки в огонь.

Греческая трагедия, ее поступь, голос и ритмы почти невозможны на сегодняшней сцене.

Демидова приоткрыла нам этот древнейший занавес.

У плакальщицы Электры перепады грома и тишины: но это тишина натянутого лука.

Ее Гертруду потрясающе и точно описал Вадим Моисеевич Гаевский во «Флейте Гамлета».

После него не решусь. Могу лишь благодарно процитировать: «Демидова рисует портрет блестящей и химерической женщины… Гертруда Демидовой — королева-сомнамбула, леди-лунатик… Сияющая женщина-королева и сутулящаяся подслеповатая старуха… …королева тонущего корабля… первая леди королевства, но есть в ней что-то от тонущего ребенка. Руки Гертруды — руки над морем, руки, обнимающие пустоту и ищущие опору в бездне».

Все-таки у нас была великая эпоха: одна из ее лучших актрис играла так мощно, что лучший критик отбрасывал критическое перо и начинал сочинять практически поэму.

Любимов возложил на нее особые поручительства в «Трех сестрах».

Он перекроил пьесу, посадил Машу на авансцене, и вместо «отец умер год назад…» спектакль начинался ее монологом из третьего акта. Открыть спектакль и настроить его камертон. Как и положено протагонистке.

«Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста…»

Она играла у других больших режиссеров: Эфроса (Раневская), Виктюка (цветаевская Федра с ее трагизмом эроса), Анатолия Васильева: в «Старике и море» он усадил ее на стул посреди сияющего синего океана, и она не пропала и не потерялась. И неизвестно, кто кому «подносил спички», — думаю, что это были равноценные соавторские усилия.

Еще она замечательно читает стихи. Как мало кто.

Лермонтов, Чухонцев, Бродский, Борис Рыжий…

«Ангелы шмонали по аллеям парка» — как она озвучила рано ушедшего екатеринбургского поэта! Приподняв над зоной вторчермета и поместив в пространство высокой культуры, амбассадором которой всегда являлась она сама.

Однажды я слушала в ее исполнении в Большом зале филармонии ахматовский «Реквием».

Это был «нездешний вечер» и чистая магия. И петербургское зазеркалье тринадцатого года, и игру смертных масок и теней, и ужас Крестов, и ад блокады — она отчеканила, наворожила, отплакала все это низким своим голосом вещуньи.

У нее редчайший дар: надевая и меняя маски, разбиваясь на осколки — ролей, голосов, стихов и т. д… оставаться собой.

Вы всего себя стерли до грима… Нет, не стерла. А воплотилась в полной мере.

Ее бесконечно награждали государство и театральное сообщество: заслуженная, народная, лауреат Госпремии, премии Станиславского, «Хрустальная Турандот», «Триумф» и т. д. и т. п. («А наутро притащится слава ̸ Погремушкой над ухом трещать»).

Но что ей слава и награды?

Она заслужила редкую артистическую судьбу и высочайшую репутацию.

Переиграв десятки ролей, примерив маски русского и мирового театра, ни единой, как говорится, долькой не отказалась от лица, сберегла его.

Если бы она жила в Японии, ей давно бы присвоили звание нингэн кокухо (人間国宝), «живое национальное сокровище».

Но у нас, в краю осин, все скромнее и проще.

Ей, первоклассному знатоку и чтице стихов, хочется подыскать строки, где отпечатался бы ее собственный образ, формула ее личности, человеческой и артистической.

Я нашла у Давида Самойлова.

И жалко всех и вся. И жалко
Закушенного полушалка,
Когда одна, вдоль дюн, бегом
Душа — несчастная гречанка…
А перед ней взлетает чайка.
И больше никого кругом.