«Дом, который покинул Лев».
Совместный проект независимого театра «Пух и Прах», Музея-усадьбы «Ясная Поляна» и Международного фонда «Наследие Л. Н. Толстого».
Режиссеры Этель Иошпа, Алена Смирницкая.

Спектакль «Дом, который покинул Лев» — это фантазийная реконструкция последнего путешествия Льва Толстого. Театр художника, променад — таковы жанры, которые заявляют создатели спектакля, хотя больше всего он походит на сайт-специфик: именно место играет в «Доме…» определяющую роль.

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Об этом было не трудно догадаться, даже наблюдая спектакль на петербургских гастролях, на Елагином острове. Каждая из сцен, разбросанных по парку, строится вокруг того или иного атрибута Ясной Поляны: крестьянского оркестра, пасеки, «дивана, на котором рожают детей». Все персонажи, которые населяют эти сцены — к слову, многолюдные, — сыграны артистами, а сам Толстой — трехметровая кукла (ее ведут сразу три артиста, за главного — Иван Глумин). Кукла эта величественно возвышается над всем происходящим и смотрит на домочадцев глазами, в которых читается прямо-таки мировая скорбь.

Это Толстой в его «классическом», деревенском изводе. Кукла одета в длинную крестьянскую рубаху, ладони у нее огромные, непропорционально большой кажется и голова. Надвинутые брови, борода, волосы и лицо, сделанные из одного материала: отчего-то выражение лица куклы кажется абсолютно осмысленным. Как будто бы всю дорогу Толстой смотрит на им же созданный мир — и, вместе с тем, переживает неизбежное отчуждение.

Странная, вообще говоря, эскапада: взять и сбежать из дома на девятом десятке. Но причин этого отчуждения, как и мировоззренческого смысла побега Толстого, спектакль не касается. Собственно, основной его сюжет — перемещение от одной игровой точки к другой. Одна точка — одна сцена, и после нескольких из них звучит запись голоса самого Толстого, который заявляет: «Нельзя так жить!» После этого Толстой уходит, но всякий раз те, кого он покидает, дружно шествуют за ним и тащат с собой весь домашний скарб. Сама эта фраза на втором или третьем повторе начинает звучать скорее комически. Есть трудность и в том, что не совсем понятно, куда и откуда пролегает маршрут беглеца. Не так, вероятно, как в Ясной Поляне, ощущаются и ключевые предметы толстовского быта.

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Зато предметный мир каждой из сцен выстроен любовно. Кружевные скатерти, кухонная утварь из папье-маше, самодельные музыкальные инструменты (их, кстати, изготовил и предоставил Роман Усачев), костюмы под XIX век, чепчики и шляпки — все это смотрится особенно обаятельно, благодаря легкой безуминке, которая встречается то тут, то там. Столы наклонены под неестественным углом, любимый конь превращается в детскую лошадку и поет человеческим голосом, крестьяне играют, помимо прочего, на электрогитаре, а пчелы — самостоятельные персонажи.

Все эти преображения в духе «Алисы в Стране чудес» увенчаны, конечно, музыкальным решением. В числе участников процессии, которая неотступно следует за Толстым, оказывается и хор из двенадцати человек: видимо, часть того самого крестьянского оркестра. И хор тоже чудной: то они бодро поют «вот дом, который построил Толстой!», то исполняют своему демиургу чуть ли не отходную (ближе к финалу). Изменение этой интонации происходит постепенно, а между тем, именно благодаря хору во всем шествии появляется лирика.

Музыка для этого спектакля в принципе имеет большое значение (композиторы Антон Светличный и Роман Жауров). Сами сцены построены подчас не драматически, но скорее как инсталляции или музыкальные номера: вокруг зацикленной фразы («поцелуй куклу!»), вокруг предмета — например, того самого кожаного «акушерского» дивана, на котором родились и сам Толстой, и его дети. В одних эпизодах есть рассказчики, другие остаются без пояснений.

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Интересно, что Толстого преследуют не только Софья Андреевна (Софья Букова), дети и домочадцы, но и герои его собственных романов. Эти образы легко перемешиваются между собой, и одна только тема лошадей, к примеру, стоит многого: где Фру-Фру, где Делир, а где и вовсе Холстомер — разобраться не так-то просто. Впрочем, ощущение бардака от этого не возникает. Зато абсолютно узнаваемы и Каренина, и Наполеон, и Андрей Болконский. Так, сцена по мотивам «Войны и мира» оказывается одной из немногих драматических. Хотя и тут клоунского хватает: Наполеон (Павел Глядешин), например, выражая самое себя, забирается на табуретку и исполняет арию. При этом вдали, среди деревьев, видимо, только что закончилась битва под Аустерлицем. Словно по команде, все участники сцены падают навзничь, а один из них вдруг говорит словами Болконского о высоком, бесконечном небе.

Этот спектакль в принципе не предполагает конкретного сюжета: его ткань вибрирует, звучит разными голосами, напевами, обрывками фраз и мелодий. Не стоит поэтому и сетовать на отсутствие стройной драматургической логики. Цель здесь явно была другая: создать фактуру и атмосферу, окружить автора химерами его же собственного сознания. И что-то в этом есть: когда шествие достигает своего апогея и Толстой во главе огромной процессии приближается к мосту, перед ним бегут и Каренина (Ирина Насырова), и Софья Андреевна — и последняя несколько раз бросается под ноги с криком «только через мой труп!». Толстой ее успешно переступает и идет дальше, но в какой-то момент ловишь себя на смешном глюке: а это точно не Анна? Нет, показалось.

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Однако насколько спектакль реализует жанр променада — вопрос. В переходах от точки к точке нет какого-то самостоятельного содержания. Кроме того, в своей петербургской версии путешествие и начинается, и заканчивается, по сути, посреди парка. Может быть, поэтому оно не очень похоже на бегство? Нет здесь ни имения, ни бескрайнего поля, ни леса вдалеке: другой город, другое место, другая фактура — похоже, петербургский климат сыграл со спектаклем злую шутку. Домочадцы Толстого, которые всю дорогу волокут за собой кожаный диван, сами здесь выглядят гостями — может быть, дело в этом. Во всяком случае, спектаклю явно не хватает внятности высказывания. Если же говорить о «Доме…» как о театре художника в чистом виде (что, по-моему, не совсем верно), то размаха и полнокровности не достает уже визуальному ряду.

Финальная остановка — на мосту. Весь оркестр выстроился и играет минорную композицию, а хор исполняет прощание дома с хозяином. Тем временем Толстой незаметно забирается в лодку — и вот уже он выплывает из-под моста, удаляясь все дальше и дальше. Красиво, спору нет. Но этот живописный финал повисает в воздухе.